Возмущался Гулам Шо совсем не тем, что его подданные пытались присвоить имущество его дочери. Разбой есть разбой, только требующий соблюдения некоторых приличий. Да и все, что могли награбить горцы-мастуджцы, в конечном счете царь Мастуджа забирал себе в казну. Нет, Гулам Шо боялся за свой трон.

— Резван едет сюда, — жаловался Гулам Шо. — Ее тахтараван, украшенный серебром и золотом, несут двенадцать носильщиков. У нее свита, у нее охрана из раджпутов, у нее визирь. Она говорит: «Вот приеду в Мастудж, посмотрю на моего родителя, продавшего меня этому хилому толстячку эмиру бухарскому. Разве обязана дочь уважать отца, продавшего ее, словно скотину».

Насмешкой прозвучал пренебрежительный ответ вождя вождей:

— Ты — царь, а боишься женщины. Она еще твоя дочь. Ты повелитель.

— Ох, непочтительная Резван дочь! Разевает рот на отцовский трон.

— Начальник конвоя царицы — ферганский курбаши Кривой, отчаянный разбойник. Предупреди его — и Резван не доедет до Мастуджа!

Гулам Шо ужаснулся и зажал ладонями свои оттопыренные уши. Лицемерно Пир Карам-шах вздохнул:

— Э, кто говорит о таких делах? Курбаши Кривой на то и кривой, чтобы любить золото. Кашмир рядом. А красавицы в Кашмире ценятся на вес чистого золота. Красавицы в Кашмире живут среди роз и благовоний.

Гласит поговорка: мотал баран головой, но слушал. Мотая огромной шишковатой головой, Гулам Шо поспешно удалился.

Не стал Пир Карам-шах объяснять царю-козлу, насколько нежелательно появление в Мастудже и вообще в Бадахшане Резван. Своей персоной она олицетворяла, пусть мало реальные, притязания бухарского эмира на горную страну.

Всё больше вождь вождей убеждался, что пренебрежительное отношение к женщинам может дорого обойтись ему. Оставалось утешаться запомнившимся где-то в Аравии или Турции изречением: «Шкура верблюда в конце концов попадает в руки дубильщика» Всю жизнь он отвергал и отрицал значение женского начала в странах ислама. И всё же женщины мешали ему на каждом шагу.

— Господин Сахиб Джелял, вы знаете про Резван? — спросил он как-то. Жесткие складки обозначились на его щеках и в уголках тонкогубого рта. — Что вы знаете о царице Резван? Вы не мажете не знать о ней. Вы же «советчик» эмира.

Откровенно говоря, вождь вождей задал вопрос безотчетно.

Сахиб Джелял не спешил с ответом. Он продолжал попивать из пиалы чай-кипяток, нисколько не опасаясь обжечься. Он смотрел на пламя в камине и думал о чем-то своем.

Пришлось вождю вождей повторить вопрос. Сахиб Джалял очень осторожно поставил пиалу на грубо тканный дастархан, придерживая кончиками пальцев, чтобы она не перевернулась на складках, и не спеша, словно размышляя вслух, проговорил: