И самое страшное — слово брошено, а слово, брошенное в горах, не лежит.

Долго, очень долго раздумывал Пир Карам-шах, сидя у очага. Он всё думал, даже уже когда лежал на разостланных тут же одеялах. Бессонница мучила его… И причиной ее был Молиар — базарный мелкий торгаш.

Проснулся вождь вождей на рассвете.

— Позвать Молиара! — приказал он Гуламу Шо, который поливал ему из медного дастшуя на руки подогретую воду. Царь подал полотенце и ушел.

Долго Гулам Шо не возвращался. Вернулся он бегом. Козлиное лицо его напряглось. Весь он окаменел и сделался похож на каменного истукана.

— Купец уехал… В полночь уехал… Заседлал сам коня и уехал. Никто не знает, куда уехал.

ОХОТНИКИ В ГОРАХ

ОХОТНИКИ В ГОРАХ

Капля тревоги подобна яду, отравляющему море спокойствия.

Так получилось. Вождь вождей мог проклинать сколько угодно и кого угодно, но из серых туч, залегших на северных перевалах, так и не выехал ни один всадник. Никто не спустился в долину Мастуджа.

Зато возникли осложнения на юге. Мало было разговоров о Белой Змее, загадочной и странной, а теперь разнеслась весть, что в Мастудж направляется сама царица Бадахшана.

Мельком слышал Пир Карам-шах еще в Пешавере, что привезенная им в дар бухарскому эмиру рабыня-бадахшанка — имя ее он забыл — взяла власть над Алимханом. Теперь же из агентурных сводок явствовало, что рабыня объявлена законной женой эмира и что на этом основании он, эмир, решил предъявить права на трон Бадахшано-Тибетского государства.

Однако в расчет Пир Карам-шаха подобные экзотические особы не включались. В своих многообразных и сложных политических комбинациях вождь вождей женщинам не отводил обычно никакого места. Эпизод с принцессой бухарской Моникой, навязанной ему Англо-Индийским департаментом, он считал случайной затеей. «Нам эти „шру“ не нужны». Он так и сказал «шру» — то есть сварливая баба. И добавил: «Женщина в политике оправдывает дичайшие сумасбродства. Сколько великих государственных деятелей закоснели из-за женщин в мирской суете и прожили жизнь без пользы».

Пир Карам-шах не пожелал и слышать о бадахшанской претендентке. И все же чуть не ежедневно ему приходилось выслушивать назойливое блеяние царя-козла. Гулама Шо беспокоили не политические комбинации. Выяснилось, что новоявленная эмирша Бадахшана — его родная дочь Резван, и сейчас царя Мастуджа раздирали жадность и отцовские чувства. Ходили слухи о золотых и серебряных деньгах, об увесистых, туго упакованных вьюках, которые везет караван, сопровождающий эмиршу Резван. Полуголодный царь рассчитывал поживиться кое-чем. Беда, что хитроумная Резван предусмотрительно взяла с собой охрану из воинственных бродяг раджпутов. Они скалили белые зубы и стреляли из своих не знающих промаха нарезных ружей в любую шевельнувшуюся в скалах тень. Не один «из раскрывших рот жадности» уже поплатился за попытку дотянуться до вьюков госпожи бадахшанской царицы.