— Особенно не зная, когда ниточка, именуемая жизнью, оборвется. Гм! Гм! Чтоб рта и глаз злосчастного царька коснулась нечистая сила, чтоб ему морду скривило. За одно слово упрека нас в яму бросил. Держит при себе гогов и магогов вот с такими ножами. Пырнут в живот — и прощай, уважаемый купец Молиар, жизнь. А тут, боже правый, плов выдают, господин ваше превосходительство? Самое время обедать!

Не похоже было, что Молиар особенно подавлен тем, что с ним произошло. Он шутил. Даже при скудном свете, брезжущем из дыры наверху, можно было разглядеть, что его обрюзгшая физиономия все время кривится в иронической какой-то улыбке. Его словно забавляла вся эта история.

Он побрел вдоль стенок. Сначала он прихрамывал, затем заспешил и живо обежал яму несколько раз, собрал немного соломы посуше в ворох и уселся по-турецки.

— Ну-с, во имя аллаха милостивого, милосердного, устроились. Что человеку, доброму мусульманину, нужно? Горло ему не порвали гоги и магоги его величества, и то хорошо, боже правый!

В темноте лишь белели белки его плутоватых глаз. Он всё время заговаривал таким тоном, точно вызывал собеседника на спор. Однако Пир Карам-шах молчал. Ему меньше всего хотелось разговаривать с «проклятым азиатом», ублюдком, «мятежником», посмевшим мутить «чертовых туземцев». Пределом унижения было оказаться в зиндане вместе с «подобной личностью».

Да, слишком часто попадался Молиар на его дороге. Назойливо лез на глаза. И только явное ничтожество его, леность, глупость, выпиравшие из всех дел и поступков, заставляли думать, что на него не стоит тратить времени. История с письмом Ибрагимбека к Далай Ламе заставила было Пир Карам-шаха задуматься. Но выяснилось, что торгаш выполнял лишь роль случайного посыльного.

Призыв Молиара на джирге к неповиновению прозвучал неожиданно. Теперь вождю вождей пришло в голову: «Что-то слишком часто наведывался этот торгаш в Мастудж. Какие у него могут быть дела?»

А Молиар не переставал болтать:

— О поклонник идола Карахана! О возносящий молитву Ага Хану! Проклятый ты царь-царишко, заигрывающий с Макатом, поклоняющийся солнцу и огню, язычник, отбивающий поклоны золотому истукану! Ох, страшноликий пожиратель правоверных!

Молиар замолчал, ожидая, что Пир Карам-шах задаст ему вопрос. Не дождавшись, он тяжело вздохнул.

— Кто бы мог подумать? Такое коварство!

Пир Карам-шах молчал. Он не слушал, занятый своими мыслями.

— А? Вы что-то изволили сказать, ваше превосходительство? Все мы поверили словам, вылезшим из козлиной пасти. А? Мы доверились царю. Мы оберегали его. Мы снаряжали караван его хитрости за свои денежки. Мы теряли здоровье и золото… Ох! И что же? Он обманул всех. Он осмелился бросить ваше превосходительство в гнусную тюрьму. Он воспользовался нашим благорасположением, горел жадным огнем, дышал тщеславием, готовый душить, высасывать кровь, брызгать ядом. Угрожая нам, он подбил нас на мятежную хулу против благодетелей народа — инглизов. Он воспользовался нашей доверчивостью. И вот нам награда! Бросил нас в яму. Боже правый — вредный сорняк вырубают под корень.