— Кхи, — сказал старичок, — их величество царь в знак особой милости шлет вам угощение и шербет. Кхи-кхи! — Он извлек из корзинки кувшин и совсем черную чаппати. — Кушайте! Возносите благодарение его величеству царю Мастуд-жа. А тебе, купец, — повернулся он к Молиару, — приказано ничего не давать. Кхи-кхи! Можешь попоститься.

— Эй ты, раб, — выступил из тени вождь вождей, — да знаешь ли ты, что с тобой сделают? Да знает ли твой царь, что ему будет? Да как он посмел!

— Не извольте ругаться, сахиб, — предусмотрительно отбежав к лестнице, замямлил человечек. — Посмели, думаете, мыши кошку покусать, вот и посмели… Кхи-кхи. И не побоялись. А его величество в своем царстве сам царь и повелитель. И что ему до какой-то Британи…

— Ты раскаешься, раб!

— Не бей! Не бей! Кхи-кхи. Виселицу уже поставили.

Быстро он вскарабкался по ступенькам почти к самому отверстию, когда его остановил голос Молиара.

— Эй ты, господин Кхи-кхи!

— Чего тебе?

— Посмотри-ка сюда!

— Куда?

— Боже правый, посмотри мне на ладонь, господин Кхи-кхи!

— Э, гм… Кхи-кхи!

— Не правда ли, приятно блестит и переливается?

— Ну и что? Кхи-кхи.

— А то, достопочтенный Кхи-кхи, что это «что» может переливаться и блестеть в твоей черной руке.

— Эй, господин купец, — сказал человечек, — ты хочешь мне дать взятку, подкупить меня? Я визирь его величества царя Мастуджа и…

Молиар подошел к лесенке, положил золотой на ладонь, предусмотрительно подставленную человечком, и фамильярно потрепал его по плечу.

— Эх, невежество — грязь, которую не смоешь. Эй ты, господин кандалов и виселицы, распорядись, чтобы в нашу роскошную михманхану прислали кабобу, пшеничных лепешек и чаю. Боже правый, до чего же хочется есть.

— Будет исполнено, кхи-кхи. Что вам еще угодно, господин купец?

— О том, что мне угодно, я доведу до вашего хитроумного ума попозже, когда мой живот перестанет урчать: «Кушать! Кушать!»