— Умоляю, Алексей-ага. — Я отвечу, как говорят в Иране: твой сахар в твоем сердце тает. Не делайте ничего такого… Не говорите… Тут все слышно…

— И сидеть ждать, пока фашисты прикончат меня. Ну нет!

— Уважаемый, почтенный Алексей-ага, вот вам на ладони мое сердце. Клянусь самой страшной клятвой…

— В клятвы контрабандистов я не верю. Дело говорите!

Схватив за рукав Мансурова, кочакчи притянул его к огромному окну, глядевшему в тенистый парк. Тут же защелкали затворы. Но, увидев пленника в обществе своего атамана, часовые сразу же отодвинулись в кусты. Лишь серые смушковые шапки да черные блестящие глаза-сливы мельтешили в зелени кустов жасмина. Аббас Кули шепнул:

— Все стены имеют трубы. Слуховые трубы. Али Алескер все слышит. Все видит. — И он заговорил громко: — Вы видите, торбан, мои контрабандисты вооружены хорошо, винтовки у них лучше, чем у фашистов. Мои ребята стреляют лучше фашистов. Моим ребятам я приказал: кто подойдет к окну или двери — стреляйте! Не спрашивая, стреляйте!

Столько было в голосе Аббаса Кули хитрости, многозначительности, что Мансуров невольно заглянул ему в глаза. Он прочитал такое, что не стал больше спрашивать.

Тут же всем корпусом он повернулся. В дверях ему послышался шорох. Мгновенно он сжал рукоятку маузера. В комнате послышалось шуршание и что-то вроде хриплого дыхания.

— Кто ты? — закричал контрабандист, одним прыжком загородив собой комбрига.

На уголке шелкового ковра у самого порога, присев на пятки, совсем по-домашнему расположился — по внешности, по выразительным острым чертам лица, по своеобразным усам, завитым в колечки, по особо свернутой чалме человек из джемшидских кочевий. Он… улыбался.

Азия своеобразна. Только что все было погружено в сонную дрему, только что скулы и рот раздирала зевота, только что вы умирали от лени и безделья, и вдруг… неожиданность, вихрь, событие… За то и любил Алексей Иванович Азию, что здесь долго скучать ему не давали.

Джемшид улыбался, выставляя напоказ белоснежные лошадиные зубы, и играл глазами — черными, блестящими, загадочными. Аббас Кули направлял дрогнувшей рукой дуло кольта прямо в эти глаза.

— Он, как видите, дорогой Аббас Кули, не только подошел к двери, но и прошел через дверь. Просочился! Вот и цена вашим клятвам!

— Кто ты? — завопил Аббас Кули и вдруг плюнул. — Тьфу, да это ты, Багирхан!

— Да, я Багирхан.

— Как ты сюда пролез? Эй, Фируз!

Дверь распахнулась, и через порог шагнул здоровенный дядя, перекрещенный пулеметными лентами, с винтовкой на изготовку. Он таращил глаза на улыбающегося джемшида: