Кто была женщина, прогуливавшаяся с великим воином, никто не знал… и не смел знать, хотя для любопытства и здесь имелось сколько угодно пищи. Женщина была закутана с головы до пят в черное, шуршащее шелком искабэ, и лишь звезды отражались неясным блеском в ее огромных глазах. Женщина не видела ни сада, ни дорожек, ни призраков за стеклами окон. Глаза ее были устремлены на лицо Мансурова, резкие, твердые черты которого чуть выступали из сумрака.

Глаза просили и молили. Временами — кто бы мог поверить, если даже осмелился подсматривать, — из складок искабэ выскальзывала белая алебастровая рука и, протянувшись вверх, осторожно, кончиками пальцев касалась шрамов, выступающих белыми полосами на темной коже лба и щеки.

— Ты все такой же, любимый!

— И ты не изменилась, желанная!

И больше ничего не услышали бы «длинные уши» в парке на дорожках, даже если бы осмелились затаиться в кустах, в тени за дувалами, потому что ни Мансуров, ни его таинственная собеседница ничего больше не говорили.

«Ты все такой же, любимый!»

«Ты все такая же, желанная!»

Они медленно ходили по дорожкам парка. Они почти не говорили. Они повторяли все те же слова. И бледные лики с ужасной тревогой смотрели на них из-за зеркальных стекол дворца.

Для них, для немцев, живших здесь в пустыне уже по многу лет жизнью пуганых зверей, чудовищным и непонятным было поведение русского. После ужасных и трагических событий он осмелился прогуливаться ночью по парку, да еще в обществе женщины, судя по одеянию, персиянки. Мусульмане ведь болезненно щепетильны в таких делах.

Но поразительно — хоть, по нацистским понятиям, Мансуров был обречен, должен был быть уже отвезен на самолете в Германию и отдан в руки гестапо, ни у одного из немцев не хватало решимости поднять оружие и выстрелить. Страх, безумный страх перед ночью, перед тенями убитых на мраморной террасе офицеров, трепет перед мужеством этого странного, непонятного и страшного человека делал их руки деревянными. Ужас парализовал их волю.

А когда пролились на кусты и дорожки янтарные блики, женщина тихо сказала:

— Свет! Откуда свет?

— Луна взошла, любимая.

— Здесь люди.

— Здесь нет никого.

— Здесь полно людей. Здесь глаза, кругом глаза.

— Где, любимая?

— Уедем. Кони ждут нас.

— Я говорил — мне нельзя уехать из Баге Багу.

— Ты все такой же… упрямый.