К приходу гостей Лена успела переодеться. На ней было синее платье с серебристыми пуговицами, строгое по крою, но женственное. Дочь Настя, приехавшая чуть раньше остальных, аккуратно уложила ей волосы, придав им мягкую, едва заметную прическу.

На сервант Лена поставила фотографию улыбающегося Павла – в кожаной куртке и с растрёпанными волосами, снятую несколько лет назад. Рядом горела свеча.

Виталий почти не говорил за столом. Он больше слушал, кивал, поднимал бокал, когда кто-то вспоминал прошлое. Несколько раз ловил себя на мысли, что ждёт, как откроется дверь, и войдет Павел, тихо сядет рядом и скажет своим привычным голосом: «Извини, что запоздал… город бежит, не успеваю за ним». И все непринужденно продолжат разговор. Но дверь так и не открылась.

Лена молча собирала со стола. Аккуратно складывала салфетки в стопку, переносила посуду на кухню. Вытирая стол, она ощущала спокойствие от прошедшего вечера, внутренне переживая и радость, и лёгкую грусть одновременно.

Виталий хотел помочь, но она только покачала головой:

– Я сама. Отдыхай.

Он остался в комнате, у распахнутого окна, глядя в тёмный майский вечер. Тёплый, влажный воздух доносил тонкий запах сирени. За окнами раскинулся их небольшой огород, где уже проклюнулись первые грядки, а на клумбе вдоль дорожки распускались тюльпаны.

Виталий прикрыл глаза. Тогда, в обжигающем морозе, этот миг казался невозможным. Он думал о доме, о запахе хлеба и Лениных руках, как о чём-то далёком, почти вымышленном.

Он глубоко вдохнул, точно пробуя на вкус реальность. Дом был настоящим.

Лампа под абажуром отбрасывала золотистый круг света на пустой стол. В воздухе всё ещё витал запах пирога и чего-то ванильного, домашнего.

– Он бы хотел, чтобы мы смеялись,—тихо сказала Лена, возвращаясь из кухни.

– Хотел, – кивнул Виталий. – Но я всё равно не могу.

Она подошла ближе.

– Ты же не винишь себя?

Он покачал головой:

– Нет. Я знал, что не удержу его. Он всё равно бы пошёл.

– Да… – Лена опустила взгляд. – Он всегда был такой. Всегда знал как надо.

– Он не мог иначе, – сказал Виталий. – Если бы не он… вертолёт бы не нашёл нас. Мы бы замёрзли под снегом. Он понимал, на что шёл…Он нас спас.

Виталий обнял Лену за плечи, прижал к себе, уткнулся носом в её волосы, вдыхая родное благоухание.

– Знаешь, – тихо сказал он,– Пашка ведь всегда чувствовал оторванность от мира. Но именно в экстремальной ситуации он обретал смысл. Он отдал себя, чтобы мы жили.

Виталий сделал шаг к тумбочке, взял пульт и включил музыку. Зазвучала старая мелодия, трогательная, как этот вечер, и как их любовь, прошедшая через многое.

Он любил Лену со школы, таскал за ней рюкзак, ждал у подъезда под дождём, и терпел, когда она влюблялась в других. Он долго и настойчиво добивался её и когда она наконец ответила взаимностью – больше не отпускал.

Они прошли через многое. Съёмные квартиры с тонкими стенами, где зимой сквозило из всех щелей. Очереди в детской поликлинике, бессонные ночи с температурой у дочери, первые разочарования и неудачные командировки. После взрыва узла на нефтескважине начались серьёзные проверки и разбирательства. Судебная волокита затянулась на долгие месяцы. Больше года он был без работы и без денег. Но Лена никогда не упрекала его, наоборот, поддерживала во всём. Тогда они жили на её скромную зарплату учителя русского языка, с трудом сводя концы с концами, но веря в светлое будущее.

Они всегда держались друг за друга. И каждый раз, когда казалось, что уже не справятся, кто-то из них обязательно говорил: «Ну ничего, прорвёмся». И прорывались.

Виталий протянул руку, положил ладонь жене на талию. Она молча шагнула к нему, и они вместе медленно закачались в такт музыке. Он держал Лену близко и крепко, подтверждая, что он вернулся. Он дома. Он жив.

После смерти Павла многое изменилось. Он стал по-другому просыпаться по утрам. Прислушиваться к тишине, к теплу рядом. Теперь он мог подолгу лежать в кровати, вдыхая аромат домашнего уюта и свежесть постельного белья, слушая пение птиц за окном и шорох покрывала. Он стал ощущать благодарность. За день, за утро, за то, что дышит, что слышит дыхание Лены рядом. Он понял: жизнь не обязана быть великой, чтобы быть настоящей. Достаточно, чтобы она была прожита с любовью, с вниманием. Там, в белой пустоте, Павел отдал свою жизнь. А Виталий вернулся, чтобы ценить свою. Чтобы не тратить её зря.

И в этот момент, кружа Лену в танце, он знал, что действительно жив. И что рядом с ним всё, что ему важно.

Следующую мелодию прервал резкий звонок телефона.

Виталий замер на месте, ощущая, как ладони Лены прилипли к его спине, не желая отпускать. Он медлил, взгляд тонул в её глазах, ища оправдание задержаться, но звонок неумолимо продолжал звучать. Виталий нехотя отстранился, осторожно отпуская её руки, чтобы не разрушить эту хрупкую магию вечера. Он повернулся и вышел в коридор, сквозь приоткрытую дверь Лена уловила его негромкий голос:

– Да, я слушаю.

Пауза. Ещё несколько коротких фраз и через минуту Виталий вошел обратно, в его глазах горел свет, которого Лена не видела уже много месяцев, казалось он вернул себе частицу прежней радости.

Подбежав к ней, он с лёгкостью приподнял её и закружил, словно вдруг стал на десять лет моложе.

– Что случилось?! – ошеломленно засмеялась она, держась за его плечи.

– Звонила Ирина, – выдохнул он. – Всё. Решение принято. Строительство в тундре заморозили. Нас услышали, Ленок! Мы победили!

Она широко улыбнулась и обняла его крепче, спрятав лицо у него на груди.

Они долго стояли в объятиях посреди комнаты, под тихую музыку, среди фотографий, родных запахов и воспоминаний.

Глава 29

Марина тяжело встала с дивана, поддерживая руками уже округлившийся живот. Она вздохнула, поправила свободную, легкую тунику и бросила взгляд на кухню. Был тёплый летний вечер, из распахнутого настежь окна тянуло медовым запахом липы и свежескошенной травы. В комнате стояла полусумеречная тишина, нарушаемая лишь лёгким скрипом половиц. На столе стояли опустевшие чашки, блюдце с недоеденным абрикосовым пирогом и варенье из вишни, в которое Павел когда-то упрямо крошил хлеб.

Лидия Алексеевна поспешила ей помочь. Она очень осунулась и резко постарела с момента известия о смерти Павла, от ее былой активности не осталось и следа. Она торопливо подхватила Марину под локоть сухими руками, в которых исчезла прежняя энергия.

– Осторожно, милая. Не торопись… – прошептала она.

Марина кивнула и едва улыбнулась в ответ.

Они провели вместе несколько тёплых, неторопливых часов. За чашкой чая говорили о пустяках, о погоде, перебирали воспоминания как яркие камешки на берегу, осторожно обходя больные места, скользя по краю прошлых событий, чтобы не тревожить раны, ещё свежие в сердце.

В этих разговорах было что-то утешительное, наполненное заботой и уютом. Марина знала, что для Лидии Алексеевны это не просто вечерняя беседа, а отчаянная попытка сохранить привычный мир, который после смерти Павла беззвучно осыпался, как старая штукатурка.

Они на секунду остановились у дверного проёма, и Лидия Алексеевна вдруг негромко проговорила:

– Я всё думаю… может, если бы мы с отцом меньше работали, если бы я… хоть иногда сидела с ним подолгу, просто рядом, читала, слушала… может, всё было бы иначе.

Марина посмотрела в ее усталые глаза. Она хотела подобрать слова, чтобы утешить сердце матери, но внутри было пусто, ни одно слово не могло вернуть то, что ушло.

– Не вините себя, – наконец тихо произнесла она. – Вы дали ему главное – любовь, заботу, образование. Он сам выбрал этот путь.

Лидия Алексеевна чуть кивнула, глядя в пол.

– Просто он всегда бежал к деду. В лес. А может, он просто искал то, чего не нашёл в доме.

– Не надо, мам.—Марина сжала её руку.

Лидия Алексеевна вздохнула, и взгляд её на мгновение стал отсутствующим, словно она снова видела того, маленького Павла, с рюкзаком за плечами, в резиновых сапогах, убегающего по тропинке в сторону леса.

Она моргнула, отрываясь от образов прошлого и, спохватившись, сказала:

– Подожди, Мариш… Я приготовила тебе кусочек пирога с собой. И ещё…

Она быстро прошла к креслу у окна, где лежала корзинка с вязанием. Достала оттуда крошечные бело-голубые пинетки с аккуратной косичкой по краю.

– Довязала вчера. Ещё даже нитки не убрала. – Она протянула их Марине с застенчивой улыбкой.

Марина взяла пинетки в ладони, провела пальцем по мягким петелькам и глаза её наполнились влагой, она улыбнулась смахивая слезу.

Лидия Алексеевна заметила это и мягко обняла её за плечи.

– Ты береги себя, слышишь? Больше отдыхай. Утром не вставай резко, если что-то надо, я принесу.

Марина улыбнулась:

– Я не больная, я беременная…

Лидия Алексеевна прижалась щекой к её плечу.

–Вы—это самое важное, что у меня есть.

Беременность Марины стала для Лидии Алексеевны не только символом надежды, но и якорем, не дающим утонуть.

Она трепетно ждала внука, вязала ему теплые носочки, раз за разом проверяя каждый стежок и улыбаясь перевязывала, если узор казался неидеальным. Она всё так же пекла вкусные, ароматные пироги, ожидая Марину на ужин. Марина же, заглядывала часто. Она обменяла свою квартиру на просторную трёшку в соседнем доме, с балконом, откуда были видны окна Лидии Алексеевны.