– Держись… пожалуйста, держись, я рядом..– доносилось до нее, словно из-за стеклянной стены.

Аркадий сидел рядом, сжал её ладонь в своей, и ей казалось это единственное, за что она ещё держится. В машине гудел аппарат, фельдшер говорил кому-то:

– Давление падает. Готовьте приёмное.

Двери резко распахнулись, и её каталка поехала вперёд. Холодный воздух больничного коридора окутывал, вызывая мурашки на коже.

Ослепительно яркие потолочные лампы мелькали над ней, одна за другой. От света защипало глаза, но веки были слишком тяжёлыми, чтобы их поднять.

– Беременная, кровотечение, по сроку около 8-10 недель, – быстро и чётко докладывал один из медиков, перекликаясь с женщиной в зелёном халате, что вышла им навстречу.

Марина попыталась что-то сказать, но не вышло. Из горла вырвался лишь сиплый звук.

– Мы теряем её. Быстро – капельницу и УЗИ, срочно! – Прозвучал хмурый мужской голос, не терпящий возражений.

Аркадий всё ещё бежал рядом, не отпуская её руку. Он выглядел растерянным и повторял:

– Я рядом. Всё будет хорошо.

Короткие толчки и резкий запах спирта. Она почувствовала, как на руку наложили жгут, как протёрли кожу и вонзили иглу. Кто-то быстро вставлял катетер, кто-то приподнимал свитер, прикладывал датчик. Холодный гель на животе был последним ощущением, которое она успела зафиксировать. И снова сладкая, тягучая темнота. И только на краю забвения всё тот же голос рядом, шепчущий сквозь грохот мира:

– Ты нужна мне. Я рядом. Держись.

Глава 23

Огонь. Но откуда?

Щёки вспыхнули.

Тело по-прежнему не ощущалось, будто он смотрел на себя со стороны. Но резко везде вернулась жгучая и беспощадная боль, как удар током в каждую клетку.

Сначала появился его голос, он шептал на своем языке у самого уха. Потом громче. Грубый, рвущийся, первобытный голос. Павел не понимал слов, он улавливал только сам звук. Старик кричал.

Огонь танцевал у лица, обжигал щеки. Языки пламени лизали воздух.

Старик размахивал руками и двигался в безумном ритме.

Павел не осознавал где он и что происходит. Он не помнил свое имя. В сознании он или нет?

Остался только этот жар и чёрный силуэт старика, разрывающий небо голосом.

Пришлось вырваться с усилием. Сквозь жгучую боль и бессилие, он открыл глаза.

И тогда увидел.

Высоко, среди бурлящего неба, чернела точка. Движущаяся чёрная точка.

Вертолёт!

Он даже не слышит его, ни шума лопастей, ни мотора. Только вакуум и крик шамана.

Он не может встать, не может пошевелиться, вертолет его не увидит сквозь снежную бурю.

Но огонь…

Он повсюду. Печет в груди. Нет ниже. Обжигает, словно что-то прогорело насквозь.

Зажигалка.

Он почувствовал её через ткань куртки, крохотный металл, раскалённый, как кусок солнца.

Зажигалка!

Он нащупал её будто не своей рукой. Не вытаскивая из кармана, просто сжал в ладони.

Нажал.

Щелчок.

Второй раз.

Третий.

Он затаил дыхание, а потом отпустил. Тело снова стало лёгким, а мысли размытыми. Он тонул в мягком снежном облаке, в белой вате метели, в забвении. Он больше не хотел возвращаться.

Тонкая струйка черного дыма, вспыхнувшая на секунду от синтетической куртки, тут же погасла, как последняя искра жизни.

Шаман тяжело припал к обледенелой земле. Всё тело напряглось, глаза были плотно сомкнуты. Он лежал без движения, сдерживая вдох и прижимаясь щекой к промёрзшей почве.

Вдруг его затрясла мелкая дрожь. Он резко замер, распахнул землистые глаза и улыбнулся.

Под слоями холода он услышал слабый, но живой стук. Маленькое сердце.

Глава 24

– Где пульс? Артериальное – сорок на девяносто. Быстрее, дексаметазон. И мне нужно срочно сердце плода.

Врач водил зондом по животу, растирая холодный гель, почти не моргая. Лицо напряжённое в синем отсвете экрана, с резкой складкой между бровей.

От этого взгляда у Аркадия свело желудок. Он не любил врачей. Не любил больницы, этот запах стерильности, в котором всегда пряталась память о чьей-то боли. Ему чудилось, что за каждым металлическим звуком инструмента, чья-то оборванная история. И его история тоже. Долгие месяцы лечения матери, он приходил в такую больницу каждый день, ночевал на жёстких стульях в коридоре, где свет никогда не гас и безжалостно скрипели двери. Этот ненавистный запах перекиси и тишину, в которой слышно, как кто-то дышит через трубку за стеной. Помнит, как медсёстры проходили мимо, не глядя, как по коридору катили каталку, и колёса скрипели о линолеум, этот звук до сих пор жил где-то в нём.

Тогда он думал, что страх можно перетерпеть, что всё закончится, стоит только подождать. Но потом врачи вышли и сказали то, что не оставляет надежды, и с тех пор больницы стали для него местом, где всё живое превращается в пустоту.

Аркадий провёл ладонью по лицу, чувствуя как пересохло во рту и заломило в висках.

Монитор оставался мёртво-серым, ни сигнала, ни ритма. Врач изменил угол, сильнее надавил, потом отодвинулся и снова провёл зонд чуть выше.

– Нет… – пробормотал он. – Пробуем ещё.

В комнате было глухо. Только шум капельницы и отрывистое дыхание Аркадия, стоящего у изголовья и сжимающего Маринину ладонь, разбавляли тишину.

– Аппарат исправен? – спросила медсестра шёпотом.

Врач не ответил. Пальцы его двигались всё быстрее, он механически прочерчивал живот по диагонали. На секунду остановился. На экране появилась едва заметная вибрация.

Рука застыла в ожидании. Писк. Один. Второй. Медленно, как издалека, проявилась ритмичная волна.

– Есть. Сердцебиение есть, – проговорил врач, и плечи его заметно опустились. – Пока стабильное. Срочно в палату. Под наблюдение.

Медсестра тут же выдвинула кровать с электроприводом. Аркадий шагнул в сторону, давая им пространство, но не отпустил руку Марины. Она всё так же лежала без сознания, с белым лицом и запекшейся слезой в уголке глаза.

Марина очнулась медленно, как будто всплывая из илистой глубины. Сознание возвращалось по частям: сначала звуки, едва слышное гудение аппаратуры, кап-кап капельницы, шелест шагов где-то за стеной. Потом запахи: хлорный воздух, слабый аромат лекарства, холодной пластмассы. И только потом свет.

Потолок был белый, расчерченный квадратами ламп. Один из них мигал. Она тяжело и с усилием моргнула, и попыталась пошевелиться. Тело казалось ватным, чужим, но при этом внутри что-то тихо болело и тянуло. Низ живота отзывался тупой тяжестью. Она опустила взгляд и увидела свою тонкую руку, с прозрачной кожей и катетером. Её ладонь кто-то держал.

Рядом, сидя на неудобном пластиковом стуле, дремал Аркадий. Он слегка наклонился вперёд, локтем опираясь на край кровати, и даже во сне не отпускал её руку, аккуратно обхватив пальцами. Лицо у него было уставшее, с чуть просевшими щеками, как у человека, который не спал много часов.

Марина попыталась вспомнить – что было до этого? Резкий страх. Кровь. Боль. Звонок… Павел…Ребёнок…

Она не могла пошевелиться, но разум уже метался между страхом и отчаянием. Только бы он был жив… Господи, только бы не снова…

Павел…

Перед внутренним взором вспыхнул его упрямый образ, с растрёпанными волосами, с вечным рюкзаком за плечами, уходящий в даль.

Опять… всё повторяется…

И вот она снова лежит под ярким светом, с капельницей в руке, в состоянии полубезмолвия, между надеждой и пропастью.

Сколько ещё я выдержу? – спрашивала она себя.

Разве можно жить в вечном ожидании беды?

Она хотела его любить. Всё ещё любила. Но страх за ребёнка был сильнее. Страх был живой, настоящий, внутри неё, зависимый от её выбора.

Это было не просто новое начало. Это было решение.

«Мне нужно выбрать… не между Павлом и собой. Между прошлым и тем, кого я теперь должна защищать.»

В груди слабо заныло. В каком-то уголке сознания Марина поняла: если малыш выжил, если выдержал, она обязана ради него сделать выбор. Окончательный. Просто перестать жить в тревоге и отпустить.

Она чуть повернула голову, вцепилась взглядом в живот. Рука инстинктивно потянулась, но капельница натянулась, ограничив движение.

– Жив? – прошептала она едва слышно в пустоту. Глаза защипало.

Аркадий вздрогнул, проснулся и выпрямился.

– Марина?.. Эй, ты очнулась… – Голос был хриплым от сна, но в нём прозвучало настоящее облегчение.

Он наклонился ближе.

– Всё нормально. Врач сказал ты в безопасности. И ребёнок тоже. Мы успели.

Он всё ещё держал её за руку. Марина медленно зажмурилась и из глаз скатилась первая слеза. От страха, от усталости. И от облегчения.

Глава 25

Сергей отвёл Кирилла в сторону, к дальней стене ангара, где было чуть тише. Метель за окнами всё ещё шла сплошной стеной, а внутри базы сгущалось своё напряжение.

– Ты чего творишь? – спросил он, сдержанно. – Якушев уже и так на пределе, а ты прёшь на него.

Кирилл стоял, уставившись в пол. Потом поднял глаза:

– Серёг… мне нужно туда. Прямо сейчас. Пока ещё есть шанс. Ты же видел прогноз, потом вообще не подлетим.

– Да, что с тобой чёрт возьми!—сорвался Сергей, хватая Кирилла за куртку.—Ты чего добиваешься? Мы и так чудом вернулись!

Кирилл замер на секунду, затем шагнул ближе:

– Мне это надо. Если я останусь мне конец. Понимаешь?

– Нет. Я уже ничего не понимаю, Кирюх…

Сергей долго смотрел на него. Он знал этот взгляд. Кирилл редко делился чем-то личным, особенно в первый год переезда в Воркуту. Был мрачным, молчаливым, а в глазах стояла глухая стена, возведённая болью. Никто не мог к нему подступиться. Кроме Сергея.