Папаве уже заканчивала, оставалось лишь нижнее платье и последний слой на голове. Хес махнула рукой, приказывая Папаве отойти; молодая женщина в полубеспамятстве упала на пол и лежала, прикрыв глаза рукой. С пронзительным визгом Хес схватила конец последней пелены своей ручкой, похожей на ястребиную лапку, сорвала покров и с жестом полного отчаяния повернулась лицом к нам.

Она была… нет, не буду ее описывать. Скажу лишь, что я сразу же ее узнал – такой я ее видел в последний раз, близ Источника Жизни: как ни удивительно, под личиной глубочайшей дряхлости, под покровом тлена и распада все же угадывалось сходство с божественно прекрасной Айшей; таилось ли это сходство в форме лица или в запечатлевшемся на нем гордом вызове – не могу сказать, но сходство было несомненное.

Она стояла перед нами в ярких огненных бликах, которые безжалостно высвечивали все ее уродство.

Последовало ужасное молчание. Губы у Лео были мертвенно-бледны, ноги подкашивались, но все же усилием воли ему удавалось держаться прямо, хотя он и напоминал висящую на нити марионетку. К чести Атене следует сказать, что она отвернулась. Да, она хотела видеть унижение соперницы, но это ужасное зрелище потрясло ее до самой глубины души; сознание их женской общности на миг пробудило в ней сострадание. Только Симбри, должно быть, знал, чего следовало ожидать, сохранял невозмутимость и Орос – именно он нарушил гнетущее безмолвие, и я всегда с чувством восхищения вспоминаю его слова.

– Скудельный сосуд истлевает в могиле времени, плоть бренна, – сказал он. – Но помните, что вечный свет может сиять и в старой разбитой лампаде. Помните, что под телесным покровом скрывается бессмертная душа.

Эти благородные чувства всколыхнули все лучшее во мне. Я был того же мнения, что и Орос, но – о Небо! – рассудок мой мутился, и я даже радовался этому: только бы ничего больше не слышать и не видеть.

Вначале на сморщенном личике Айши еще мерцала надежда, но затем эта надежда угасла, вместо нее появилось отчаяние, беспредельное отчаяние.

Надо было что-то сделать, так не могло продолжаться. Но мои губы как будто слиплись, я не мог выговорить ни слова, ноги подламывались.

Я повернулся в сторону бездны. Какое изумительное зрелище – эта огненная завеса, колыхающаяся во всю свою ширину! И какое ужасное зрелище – ее гребень! Как хорошо было бы покоиться в этой алой бездне рядом с Рассеном! Разделить с ним пылающее ложе, лишь бы избавиться наконец от этих адских мук!

Благодарение Небу, Атене захотела что-то сказать. Она подошла к крохотному существу с открытым лицом и стояла возле него во всем великолепии своей дивной красоты и безупречной женственности.