Перелыгин чувствовал вползающую в душу тоску. Вспомнил историю Раисы Барятинской. А сейчас он предавал Тамару. Делил женщину, будто вещь, и это не было абсурдом. Не возмутился, не ушел. Слушал, говорил и размышлял, что его влюбленность в Тамару в любовь не переросла. Почему? Кто скажет – почему? Его разум вел сердце из этой промежуточной жизни в ту, другую, задуманную давно, о которой напомнило письмо Лиды. Что лезет ему в голову? Надо прекратить этот нелепый разговор, они напились и несут всякую чушь.

– Отбрось романтику. – Голос Градова вернул Перелыгина к действительности. – О Томке надо подумать. Делать выбор приходится всегда. – Градов повертел в руке апельсин. – Мне можешь ничего не говорить, я пойму. Об одном прошу. Когда я на нее надавлю, знай, она к тебе кинется. Тогда – держись.

Некоторое время они молчали, перебирая подробности разговора, сблизившего и отдалившего их, наконец Перелыгин посмотрел на часы.

– Скоро восемь, наливай, что ли, столица своего часа дождалась.

– За то, чтобы у тебя там все срослось! – Градов понимающе оглядел Перелыгина. – Только не чувствуй себя подлецом или предателем. – Глаза его заблестели. – Мы честны перед собой и Тамарой, а жизнь всех по местам расставит. Теперь давай! – Они выпили, Градов поморщился. – Вот страна у нас! Пока Новый год до Москвы доберется, целую жизнь прожить можно.

Перелыгин вышел на улицу и принялся бродить возле дома, приводя в порядок мысли. На душе было муторно, потому что, по сути, Градов прав, хотя это, черт возьми, и не его дело. Но ведь он не мог решиться, а теперь, когда выход подвернулся сам собой, юркнул в него, как в проходной двор.

Из крайнего подъезда вывалилась засидевшаяся компания, затянула песню про надежду, которая компас земной. Когда они проходили мимо, Перелыгин заметил, что в компании только женщины. «Домой не пускают? – спросила одна. – Пойдем с нами, с новым счастьем познакомишься!» – Они захохотали и прошли мимо.

Перелыгин поднял голову, с удивлением глядя на свои освещенные окна, ему показалось, на кухне мелькнула чья-то тень. Он вошел в подъезд. Мимо под лестницу шмыгнул черный подъездный кот Бабай. Бездомное прошлое Бабая сформировало его наглый нрав: иногда среди ночи он начинал орать на весь подъезд, перемещаясь с площадки на площадку, пока кто-то не выставлял у двери съестное. Жил Бабай на верхнем, самом теплом, этаже. Но было у него одно важное из немногочисленных достоинств – дорожа терпением жителей подъезда, кошек в дом Бабай не водил, не терпел конкурентов.

Дверь в квартиру оказалась незапертой, Перелыгин вошел, слыша голос соседа с четвертого этажа по фамилии Семечка. Михаил Леонидович, по прозвищу Жмых, преподавал электрику в местном учебном комбинате.