– Завтра выписывается. Уже подходила к окну. Мы передали ей кучу вкусных штуковин и одежду, но штанцы и рубашонку почему-то вернули.
– Какие штанцы?
– На сына.
Романовский обнял Василия и хохотал от души. Потом отвел его в сторону и спросил:
– Как назвали пацана?
– Илья объявил конкурс на имя. Премия – ящик московских сосисок!
– Как Марфа Петровна? – шепотом спросил Романовский.
– Все нормально, – сказал подошедший Кроткий. – Вася, принимай груз, а мы не спеша двинемся к стоянке такси, машину схватим.
– А твоя «Волга»? – спросил Романовский.
– Терещенко на ней домой уехал. Но ты не подумай, что я ему предложил, он сам обратился с просьбой.
– Бесхитростный ты человек, Миша! – засмеялся Романовский. – Внука-то будем обмывать?
– В шесть. Завтра. Устраивает?
– Мы с Машей зайдем за вами, Борис Николаевич! – крикнул Семен Пробкин, высунув голову из-за груды свертков, моментально наваленных ребятами ему на руки.
Романовский увидел, Как к печальной Марфе Петровне подошел Аракелян, и вместе с Кротким направился к ним.
Глава 7. День памяти
Глава 7. День памяти
Этот день начался обычно. С утра звонили телефоны и горланили селекторы. В комнатах эскадрилий кипела предполетная работа: щелкали ветрочеты, шелестели карты, дежурные синоптики докладывали метеообстановку, но их никто не слушал, потому что на улице была ясная, солнечная погода. Кое-кто из пилотов считал свой пульс и ворчал на бдительных врачей в медпункте, кто-то упрашивал капризных машинисток допечатать нужное слово в задании на полет. Во всем помещении авиаотряда стоял деловой шум, обычно предшествующий трудному летному дню.
Несколько авиаторов читали вывешенное на доске приказов объявление: