Наташа впервые летела с Донсковым, и ей не терпелось посмотреть его как летчика. О технике пилотирования замполита было много противоречивых пересудов. Она мягко взялась за ручки газа и управления, чтобы почувствовать ход их, чтобы через них понять руки Донскова. Тем более что замполит любил повторять: «Золотых рук у дурака быть не может. Они – внешний мозг. Природа сделала так, что руки стареют позже всех органов человеческого тела, сохраняя опыт».

Вертолет – машина строгая, но капризная и упрямая. Чтобы взлететь на нем, нужно потянуть рычаг «шаг-газ», передать мощь мотора на винт. Когда винт раскрутится, вертолет «шагнет» вверх. Но при раскрутке да и после нее вертолет норовит свалиться набок. Какое бы движение ни делал летчик, винтокрылая машина реагирует на него строптиво, пытается сделать все вопреки желанию человека: закрутится вокруг оси, если ее не уверенно пошлешь вперед; провалится, если захочешь побыстрее уйти в небо и переусердствуешь; она может зацепиться передними колесами при разгоне за землю или хвостовым винтом при торможении. Поэтому, поднимаясь в воздух, одним-двумя движениями, как на самолете, не обойдешься. Работают сразу обе руки и ноги. Когда пилот только обучается летать, в момент взлета он похож на дергунчика. Особенно на легких машинах Ми-1, прозванных «шилом». Тяжелые – медлительнее, зато инертнее, и сладить с ними тоже непросто.

Норовистость вертолетов Наташа испытала на себе и поэтому очень удивилась, когда, не ощутив движения ручки управления, вдруг увидела, как соседние вертолеты теряют объем, превращаясь в игрушечные; отодвигается, отталкивается земля. Несмотря на оглушительный рев мотора, взлет для Наташи прошел неслышно. Она разжала пальцы на ручке управления и отдёрнула от неё ладонь, как от непонятной, волшебной, при этом зацепила край юбки и сильно оголила колени. Глядя на ручку, Наташа видела, что черный, эбонитовый, рогастый от кнопок конец ручки двигается в нужные стороны, но так плавно, даже лениво, что вроде бы ее шевелили в задумчивости, а вертолет смирно, спокойно летел сам по себе.

– Класс, Владимир Максимович!

Губы Донскова чуть дрогнули в потаенной улыбке, но не от комплимента еще зеленой пилотессы, а от воспоминания, неожиданно пришедшего, когда он увидел коричнево блестящие колени девушки…

– Владимир, у меня просьба, – сказал однажды Батурин, когда сумерничали за шахматами.

– Говори, – рассеянно ответил Донсков, продумывая ход.

– Насчет Луговой…

– Заменить второго пилота хочешь?

– Да не-ет, – тянул Батурин.

– Какие же претензии или предложения, Николай Петрович?