— Вы позволите? — расправив плечи, произнёс распираемый предчувствиями Поскотин.

— В смысле?

— Позвольте на минуту ваше зеркальце!

Девушка щёлкнула крышкой и равнодушно передала ему изящную плоскую коробочку. Герман с осанкой тетерева вернулся к огневому рубежу, снарядил обоймы и, повернувшись спиной к мишени, положил на плечо пистолет «Макарова». Другой рукой он держал зеркальце, через которое стал прицеливаться. Выстрел! У курсанта мгновенно заложило ухо. Второй! Звенело уже в обоих. После того, как восьмая гильза беззвучно упала на пол, оглушённый стрелок вместе с ошалевшим инструктором направились к мишеням. Вся мишень в пределах «десятки» был разодрана в клочья. Этим нестроевым приёмом Поскотин удивлял своих сослуживцев в Афганистане. «Отлично! — не выдержав, воскликнул инструктор. — Выбил „на мастера“. Жаль только, что твой цирковой номер не предусмотрен нормативами». Совершенно оглохший стрелок промолчал и, сдав оружие, пошёл относить пудреницу её хозяйке. Женщина что-то взволнованно говорила, вертя пальцем у виска. «Да-да! — отвечал оглохший курсант, — Мне тоже приятно… Меня зовут Герман. Гер-ман! Второй курс, персидское отделение!» «Дурак, вы товарищ Герман! Вы испортили себе барабанные перепонки! Завтра же зайдёте ко мне в кабинет!» — недовольно шумела дежурная врач. «Я тоже рад знакомству! Очень рад!..» — орал больной, чувствуя как к нему возвращается жизнь.

Глухота вскоре прошла, но звон в ушах держался долго. «А что, клин клином вышибают», — размышлял выходящий из затянувшейся аскезы молодой человек. Не прошло и трёх дней, как возродившийся из пепла «Бермудский треугольник» обсуждал чудоподобное явление небесной всадницы их погрязшему в добродетелях другу. «И что, она тебя даже не узнала?» — допытывался разомлевший от спиртного Вениамин, намазывая куриный паштет на румяный кусок плетёной ха?лы. «Ни разу!» — отвечал «блудный сын», освежая рюмки подельникам.

Герман ещё несколько раз приходил в тир на тренировку, но вместо «Валькирии» с чемоданчиком неизменно встречал преклонных лет женщину в белом халате, которая, хитровато щурясь, отказывалась назвать имя недавней сменщицы. «Не про вас она будет, молодой человек… — ворчала бабка, не выпуская из рук вязания. — Чина?ми не вышли…» «Старая мымра!» — сокрушался он про себя, возвращаясь на огневой рубеж.

Вскоре занятия по пулевой стрельбе пришлось забросить. Поскотин записался на курсы совершенствования английского языка, куда он ходил вместе с Веником. Из-за всё возрастающих нагрузок «новая жизнь» начала увядать, словно букет цветов, выставленных у раскалённой печи. Ему всё ещё удавалось выкраивать время на тренировки по самбо, но они были лишены прежнего налёта фанатизма и Герман, пребывая в состоянии созерцательности вместо надлежащего прилива боевого духа, через раз оказывался поверженным. Он уже готовил себя к решению распрощаться со спортом, но тут случились соревнования, увильнуть от которых было равносильно потере лица.