— У них — прозвища. Красницкий — «Атлет», фрау Вальдорф — «Клара»…

— Кто же тогда «Птичка»?

— Эмма Бауэр. «Щеголь» — цирковой борец, Господи, как же его там называют? Штейнбах!

— А главный? «Дюнуа»?

— «Дюнуа» — это я. Да, да, это из-за того маскарада, когда мне заказали доспехи, и я была Орлеанским Бастардом, Жаном Дюнуа… да ты же видел эти доспехи — помнишь, тогда? Когда мы ставили «живые картины»? Ты помнишь, да? Ты помнишь?..

— Помню…

— И я — я все помню. Каждое твое слово. Я ведь люблю тебя. Я, наверно, с первой встречи тебя люблю — когда увидела, как ты на меня смотришь. А помнишь, когда ты мне нож протянул? Это правда, клянусь тебе!

— Но… но, госпожа Красницкая…

— Перестань. Это фальшивое имя. А сейчас не должно быть ничего фальшивого. Я просто не имею права сейчас врать… Я — Наташа. Так меня и зови, хотя бы сейчас…

— Наташа… — произнес Лабрюйер. И все в голове у него смешалось. Он хотел спросить: да как же можно, меня — с первой встречи? Он хотел сказать, что и с ним приключилось такое же безумие. Но слова не шли на язык — хоть тресни!

— Мне было очень плохо. Они мне угрожали, каждый день, каждый час. Я так хотела тебя обнять, прижаться к твоей груди… И я представляла, как ты обнимаешь меня, и мне становилось легче, я делалась чуточку сильнее. А они при мне говорили о тебе! Я знала, что ты идешь по их следу! Я знала — еще немного, и ты докопаешься до правды! За мной следили, меня в последние дни почти не оставляли одну… я пыталась спасти Адамсона… Боже мой, как это было ужасно, он ничего не понимал, он просто сошел с ума… Они говорили: только дурак поверит, будто ты взялся искать собачьего отравителя! Они понимали — ты в цирке хочешь собрать сведения об Эмме, и Берте, и Штейнбахе! Они спорили о тебе, как тебя пустить по ложному следу, они придумали, что нужно подсунуть тебе мадмуазель Мари, а я радовалась — ты рядом, ты во всем разберешься!

Эта речь была бессвязна — женщина хотела рассказать все сразу.

— И Ольга мне рассказывала о тебе — как ты ее отпустил! Она была от тебя в восторге! Я слушала ее и понимала — эта любовь мне награда за все, за все!

Лабрюйеру стало безумно стыдно. Отпустил! Приставил к ней топтуна — ничего себе награда…

— И как ты спросил про эти буквы — «РСТ»!.. Ты ведь понял, что они для меня значат. Если «Рцы слово твердо» — значит, навсегда…

— Навсегда, — повторил Лабрюйер. — Но для чего тебя тут заперли?

— Они хотят меня убить… Молчи, молчи… иначе не получается… Из-за меня погиб бедный Адамсон. Все справедливо…

— Нет!

— Я знала, как его убили — ему дали снотворное, чтобы скопировать чертежи, а он не выдержал. А они мне уже не доверяли. И я слишком много знала. Меня тоже заставили пить эту гадость. Они знали, что ты следишь за ними, — меня изображала Берта в моем пальто и шляпе, а парик она купила еще в Варшаве… Они хотят вывести меня на пирс и убить.