– И полети на простооооооооооре… – гладил он ее по щеке грязной рукой.

– Ах, как волнуется моооооре…

Небо почему-то стало голубым-голубым. Как море, видимое в ясный летний день откуда-нибудь с горы. Стало тихо-тихо. По траншее шел тот солдат из снов. А рядом плыл над земле голоногий мальчишка в тонкой белой рубашке.

Солдат протянул Рите руку и улыбнулся. Она взялась за нее и боль куда-то исчезла. Он протянул ей свой смертный медальон.

А мальчик серьезно так сказал им обоим:

– Смерти нет ребята. Смерти нет…

– Отходим! К церкви отходим! – заорал Прощин, долбя из лязгяющего 'Дегтяря' по фрицам.

Танки пытались влезть на холм, но грязь, сегодня была на стороне русских бойцов.

Из перемолотой огнем танков траншеи, их выскочило всего десять человек.

Пуух!

Еще одна ампула улетела в сторону немцев.

Еж, оглянувшись, успел увидеть, что шар багровым пламенем накрыл еще один танк.

Тот же, у которого в самом начале сбили гусеницу, развернул башню и глухо выстрелил.

Снаряд чуть не долетел до позиции ампулометчиков. Но одного осколка хватило, чтобы пламя с диким ревом охватило Колодкина и Кашина. Они заметались факелами, кто-то из них страшно закричал. Прощин, ни секунды не колеблясь, дал очередь по ним.

В церковь заскочить успели почти все.

Только Витьку Заборских снял в спину осколок из очередного снаряда.

– Ежов! Посмотри, чего там с дедом! Остальные к окнам!

Еж, с болтающейся плетью правой рукой, побежал на колокольню.

Все же хорошо строили наши предки. Церковь – она словно крепость. Окна узкие, как бойницы, решетками коваными прикрыты. Третий взвод вчера с ними замучался. Гранату – хрен кинешь.

– Вход держать! – рявкнул Прощин.