А еще хорошо то, что "колорадам" никто теперь не мешал проводить свою политику. Я — по возможности, конечно — за ней наблюдал, но так и не понял, чем она отличается от какой-то другой. Ну, ввели восьмичасовой рабочий день на заводах — но там заводов-то хорошо если десяток на всю страну. Включая мастерские в порту Монтевидео и такие же мастерские на железной дороге (да и те британские).

В Уругвае была одна беда: отсутствие полезных ископаемых. Нет угля, нет нефти и газа. Руда — железная — правда есть, но такая паршивая, что по нынешним временам на неё и смотреть никто не станет. Леса тоже нет. Хорошо ещё климат там теплый, потому что дров взять тоже негде. Договариваясь с Генри о "разделе сфер влияния", я специально попросил инициировать геологическую разведку территории, и американцы два года пытались хоть что-то найти. Железо — нашли, долго от него отплёвывались, и всё закончилось подписанием договора между Игнатьевым и Рузвельтом о том, что "Америка признает исключительные интересы России" в этой никому не нужной стране. При условии, что Россия не будет устраивать там военных баз.

Зато в Восточной Республике был замечательный инженер Виктор Судриерс, разработавший целую программу строительства гидроэлектростанций. Единственным богатством Уругвая (если не считать пампасов) были реки. Рек было много и вода в них была круглый год — дожди шли регулярно. Президент Хосе Батлье-и-Ордоньес деятельность Виктора очень одобрял, вот только денег у него на строительство всех этих станций не было. Деньги были у меня. И именно это позволило мне договориться с президентом о встрече: может быть, в разговоре с ним удастся понять, почему в этой самой бедной от природы стране всё так хорошо… ну, будет хорошо. Лет через пять-шесть.

Встреча с уругвайским президентом началась несколько неожиданным конфузом. Еще в самом начале осени ему был подарен "Серебряный призрак", и сеньор Батлье-и-Ордоньес счел правильным встретить нас еще в порту. После обмена формальными приветствиями мы с Камиллой вместе с президентом поехали в приготовленную резиденцию, и неожиданно сеньор Хосе, как-то странно на меня поглядев, спросил:

— Сеньор Алехандро, Ваши представители сообщили, что вы в Уругвае впервые, не так ли?

— Лично я — да, но у меня в вашей стране уже три года действует сельскохозяйственная лаборатория…

— Это я тоже слышал… меня, откровенно говоря, удивляет другое: я ни разу не встречался с иностранцами, говорящими на портуньол. Дже здесь, в Монтевидео, немногие жители его используют…

— Э-э-э… Теперь понятно, почему на меня так косились в других местах, даже на Кубе, — я заставил себя улыбнуться. — Видите ли, учителем испанского у меня был как раз уроженец этих мест, из города, если я название не путаю, Артигаса, — я помнил про креолку, "давешнюю" жену Леонтьева, упоминавшую, что её то ли дядя, то ли наоборот, племянник, уехал на заработки в Европу. — Сеньор Луис Серрато?