Когда поток беглецов начал иссякать, османы ушли по той самой, единственной дороге, закрепившись на ближайшем холме, то ли собираясь вернуться при случае, то ли побаиваясь соваться под ружья Кровавой башни.

Арамбаши радостно подпрыгивали вместе со счастливыми четниками. Юнаки, вернувшись из теснины улиц, потрясали ружьями, палили в воздух и орали всякую чушь. На меня снова смотрели, как на пророка.

А я смотрел на корабль. Что-то не давало покоя.

– Пойдем, друг! Встречать наших спасителей! – вокруг гомонил и шумел пестрый люд.

Я пригляделся к очертаниям судна. Я уже видел эти контуры!

И еще что-то неправильное в тех солдатах, что нынче умело зачищали далекую портовую батарею.

Синяя! Форма – синяя! Даже не синяя – голубая! У русских должна быть зеленой, а тут явно другой цвет.

Может, у морских десантников униформа других оттенков, нежели у остального войска?

С мачты судна соскользнул Андреевский флаг, тут же на его место вспорхнул триколор. Знакомый набор – только последовательность другая.

На бастионах порта один за другим взлетели близнецы корабельного флага, чтобы всем и каждому стало понятно – Франция вернула себе власть над городом!

Черт! Я же забыл спросить у посланника Белли его пароль. Рука залезла в кошель и вынула потертую половинку карты.

Проклятье на мою глупую башку!

7

7

Нелли.

Творится что-то несусветное, страшное. Вокруг стреляют, орут, волокут раненых, отталкивают убитых. Дым, от которого дерет горло, крики, от которых закладывает уши, вонь горящей плоти, от которой тошнит. Мне страшно до чертиков!

Забилась в закуточек у входа в подвал и стараюсь быть ниже травы. Бой успоился, но страсти не затихают – черногорцы ревут и спорят.

Французы выдвинули условие: те, кто желает сохранить жизнь, должны сдать все ценности и оружие и могут валить на все четыре стороны. Учитывая, что выходы из города под прицелом турок – малопривлекательная перспектива. Но многие согласны попробовать. Удерживать цитадель под дулами уже сгруженных с кораблей гаубиц республиканцев желающих мало. Только Лешка гнет свою линию.

Он страшен.

Конечно, это всего лишь тело, но, Боже мой, какое ужасное. Лицо напоминает свежую отбивную, зубов нет, зато глаза, неестественно голубые, вызывающе пронзительны. Он подволакивает ногу и прячет изувеченную руку, но когда начинает говорить, большинство гайдуков умолкает.