— У Линкольна действительно железные нервы, — сказал Ли, — и они ему достались от рождения. Но я сомневаюсь в его политической мудрости, подвинувшей его прибыть сюда — его оппоненты Сеймур и Макклеллан не поддержали его в этом. А ведь Сеймур победил с огромным отрывом, так как же он надеется убедить хоть какое-нибудь значительное количество избирателей?

Годом ранее он никогда бы не задумался о таких политических расчетах. Его жизнь была гораздо проще, а его единственной проблемой было отбить наступление армии Потомака. Всей своей душой он жаждал этих простых дней, но он понимал, что это означает еще одну войну, а это было слишком высокая цена за такие желания.

Маршалл начал говорить еще что-то, но его слова потонули в мощном реве толпы, наполовину одобрительном, наполовину презрительном. Это напомнило Ли работу локомотива с изношенным котлом. Человек, который являлся причиной такой устрашающей смеси ненависти и любви, стоял на трибуне, узнаваемо высокий и худой, и ждал, когда шум пойдет на убыль. Наконец, шум почти затих.

— Американцы! — начал Линкольн, и одним этим словом привлек все внимание к себе, ведь никто, будь он стойким сторонником союза, или приверженцем Конфедерации, не отказывал себе в этом гордом имени. Линкольн повторил его снова:

— Американцы, вы все, конечно, знаете, что я готов отдать всю свою кровь и свою жизнь, лишь бы не видеть свой любимый народ разделенным.

— Мы можем помочь тебе в этом, ей-богу! — грубо перебил его кто-то, и прокатился хор насмешек. Линкольн продолжил речь, игнорируя выкрики: — Обе стороны конфликта говорили на одном языке, молились одному Богу, и победа Юга это факт, хотя и очень горький для меня. Но пути Господни неисповедимы. У меня нет никакой предубежденности против этих людей, которых я до сих пор считаю своими братьями, как и раньше.

— Зато мы не считаем вас братьями! — выкрикнул все тот же задира. Ли подумал, что парень не совсем прав, хотя в дни войны он согласился бы с ним. Линкольн действительно хотел видеть одну нацию, а не федерацию суверенных штатов, и действовал соответственно своей вере, хотя и ошибочной, по мнению Ли.

Тот продолжал: — Вы отвергли меня, и имели на это право, видя, что я не смог сохранить Союз, который клялся защищать и отстаивать. Но я всего лишь один маленький человек. Поступайте со мной, как считаете нужным… Это меньшее, что я заслуживаю. Но я прошу вас, народ Кентукки, всем сердцем, всей душой и всем своим разумом не отвергать Соединенные Штаты Америки.

Раздался свист наряду с редкими возгласами одобрения. Линкольн проигнорировал и это. Ли имел странное чувство, что тот разговаривает сам с собой там, на трибуне, но в то же время отчаянно надеясь, что другие услышат его.