Рядом остановилось несколько местных: слушали, как малец-гяур в полсажени ростом торгует жеребчика, на котором и богатому купцу незазорно прокатиться.

Гошка вошел в азарт. Он тоже кричал и хлопал себя по бедрам. Придумывал трехлетку всякие возможные пороки, утверждал, что таких коней, и даже получше, он уже не раз покупал за полномисмы. Заявлял, что у его брата тысячный табун жеребцов получше этого, а этого торгует просто потому, что негоже такому, как он, ходить пешком.

Усач напирал, что конёк – отличных кровей, выкормлен зерном и – без малейшего изъяна.

Говорили по-ромейски. Оба знали этот язык плоховато, но друг друга понимали вполне.

В конце концов сошлись на том, что конек обойдется Гошке в полторы номисмы. А в придачу к коню – седло и сбруя. Гошка хотел, чтоб конька еще и подковали за счет продавца, но – не уговорил. Холоп усача взнуздал и оседлал жеребчика. Тому это не очень понравилось. Судя по гладкой чистой шерсти и беспокойству, седлали трехлетка впервые.

Толпа выросла. Многие полагали, что сейчас начнется самое интересное. Легонький мальчишка на необъезженном коне…

Но держался Гошка уверенно, и некоторые уже успели поспорить, сумеет или нет мальчишка-ромей усидеть в седле. А если не сумеет, то сколько продержится…

Наконец Гошка полез в пояс, выгреб все наличное серебро… Набралось чуть меньше, чем надо, но усатый эту мелочь Гошке простил довольно легко.

«Эх! – подумал Гошка. – Можно было б и дешевле купить!»

Но – поздно. Уже ударили по рукам.

Гошка оглянулся, увидел булгарина, грызущего яблоко:

– Дай-ка сюда! – потребовал он.

Булгарин безропотно отдал огрызок: он только что поставил пару монет на то, что Гошка продержится не меньше, чем нужно, чтоб досчитать до двадцати.

Гошка вошел в загон, принял у холопа легкую ременную плеть с простой рукоятью, намотал на руку уздечку, протянул жеребчику огрызок на открытой ладони. Трехлеток опустил голову, понюхал… и схрумкал. Зубы у конька были хорошие. Впрочем, Гошка в этом и не сомневался.

Он положил руку на луку седла (как раз на уровне Гошкиной макушки), шепнул коньку:

– Мы с тобой подружимся, – и легко, по-степному, взлетел в седло.

Трехлеток всхрапнул от неожиданности, немедленно возмутился и вскинулся на дыбы. К его удивлению, наездник не свалился наземь, а впился пятками ему в бока и больно треснул меж ушей. Жеребчик от этакой грубости совсем взбеленился. Он скакал и прыгал, взмывая над землей на добрых полсажени, бросался из стороны в сторону, вставал на дыбы, бил задом и даже попытался приложить Гошку о перекладину загона. Не тут-то было! Гошка убрал ногу, и конёк приложился собственным боком.