– Насильно, – твердо сказал я.

– Вот, – оживилась она. – Да и слова отречения от мирского повторяла не я – сил не было вовсе, а та злыдня, что стояла с ножом сзади.

– Ну тогда вообще! – возмутился я и заметил, что ныне, учитывая, что на престоле иной государь, надо бы вновь поднять те события, и как знать, как знать…

Заодно удалось выяснить, что кое о каких новостях из Москвы монахиня наслышана, но только о летних. Зато об осенних – например, о постриге Марии Григорьевны – слухи до нее не дошли, что тоже играло мне на руку. Получалось, что есть возможность соблазнить местью.

Потому и принялся намекать, цитируя слова митрополита Гермогена, что некоторые архиереи церкви считают, будто в таких случаях, как ее, монашеский клобук по справедливости надлежит возлагать на того, кто принуждал к отречению от мира.

В ответ Марфа лишь горько усмехнулась и небрежно махнула рукой, давая понять, что теперь оно ни к чему.

Ладно, пусть так. Пока рано заострять вопрос. И вообще для первого раза предостаточно – не стоит проявлять излишнюю назойливость, а то заподозрит неладное. Но обращался я с нею исключительно почтительно и даже пару раз назвал королевой. Марфа скромно отнекивалась от титула, но щеки ее при этом предательски порозовели, да и отказывалась она недолго – уже после третьего раза сделала вид, будто просто не слышит, как величает ее любезный иноземец.

Не обошлось и без комплиментов, поначалу аккуратных, не выходящих за определенные рамки. Но так как реакция на них была исключительно положительная, я перешел к откровенно нахальной лести. А в конце нашей беседы даже заметил, что, глядя на нее, можно невольно позавидовать Христу, настолько красивые у него невесты.

– Ну уж это ты, князь, чересчур, – только и возразила она мне в ответ и со вздохом добавила: – Вот ежели ты бы меня повидал, егда я в Риге проживала, тогда иное дело. Там я и впрямь в первейших числилась. Ныне-то, если сравнивать с прежней, вовсе не то.

– Тогда я безмерно счастлив, что не смог повидать королеву в Риге, – ввернул я. – Непременно бы ослеп от красоты.

– Красоты… – протянула она с грустью. – Где она? А ведь была, князь, была краса. Сейчас так, ошметки одни. Ряса никого не красит, да и лета мои не те. Вот сколь мне годков-то, как мыслишь? – И с любопытством воззрилась на меня.

Чувствовалось, что этот вопрос до сих пор ее волнует. Марфа даже дыхание затаила в ожидании ответа.

«Я старый солдат и не знаю слов любви», – моментально припомнилось мне[104]. Что ж, есть на кого равняться.

– Сударыня, – и я на всякий случай отвесил ей еще один галантный поклон, – для начала прошу простить меня за прямоту, ибо я с малых лет пребываю в походах, боях и сражениях, а потому лгать не умею – привык говорить грубую правду, как бы ни была она горька и неприятна. Так-так…