— Буду рад снова видеть вас у себя в гостях. Вместе с вашей дочерью. Напрасно она выбрала русского в мужья. У меня ведь брат был епископом Ното, к твоему сведению. И есть на примете десяток достойных женихов — кто сумеет выбить дурь из ее головки.

Улыбается иезуит Де Буан. Церковь, вопреки заблуждениям, вовсе не отрицала технический прогресс. Дон Задница и не подозревал, что телефонный аппарат на его столе был особенный — его микрофон передавал все, что происходило в кабинете, даже при повешенной трубке. А уж немецкий аппарат для записи на магнитную ленту, был просто даром Господним. Качество конечно, не как в театре «Ла Скала», но слова отчетливо различимы, и голос вполне узнаваем!

— Я вовсе не это имел в виду!!

— А что? — ласково спрашивает иезуит — как иначе должен был истолковать эти слова человек, попавший к Дону Мафии? Подобно обывателю, которому в темном переулке громила с ножом жалуется на собственную бедность. Итак, синьор Виццини, вы мало того, что допустили ересь, поставив под сомнение содеянное Его Святейшеством, но еще и запятнали себя клятвопреступлением, под присягой отрицая этот прискорбный факт?

И тут дону Кало показалось, будто небо обрушилось на землю.

— Всего лишь сердечный приступ — констатировал спешно вызванный врач — но для жизни опасности нет. Однако на сегодня я бы рекомендовал пациента больше не трогать.

— Тогда унесите этого еретика! — приказал Де Буан — а у Трибунала есть вопросы к Его Преосвященству кардиналу Лавитрано.

Лючия Смоленцева. Рим, 1 ноября 1944.

Ну вот, и все. До свиданья, Италия!

Слова из песни, что Валентин со смешным прозвищем «Скунс», друг моего Кабальеро, пел под гитару вчера, на прощальном вечере с гарибальдийцами. Еще там было что-то про поздний вечер в Сорренто, и грустная такая мелодия, про то как он и она расстаются навсегда — но я верю, что этого никогда не будет у меня и моего рыцаря! Ведь даже отцу Антонио на исповеди я ответила — да, я люблю Италию, и никогда не забуду, что я здесь родилась, и дети мои будут говорить по-итальянски, как по-русски — но я принадлежу своему мужу, должна быть там же, где он. И если мне рассказывали, был когда-то русский негр Ганнибал, прадед Пушкина, то отчего не быть русской итальянке? Ведь Россия, СССР, и Италия, смею надеяться, никогда не будут врагами?

— Что ж, ты сама выбрала свой путь, дочь моя — сказал мне отец Антонио — и надеюсь, ты не забудешь свой обет?

Не забуду, отче. Хотя очень надеюсь, что время его исполнить придет лет через семьдесят, в 2014 году — когда я буду столь же стара, как тетушка София! Вся моя семья все же собралась в Риме, включая и вырванных наконец из застенков Дона Вонючки — когда мой рыцарь увидел, то лишь присвиснул и сказал тихо, я думал, лишь у евреев семьи огромные, теперь вижу, как ошибался. Отца взяли на завод «Ансальдо», в армию он не захотел категорически, сказав «навоевался на всю жизнь» — зато братец Марио сиял новеньким мундиром сержанта Народных Карабинеров. Но мой муж, с двумя русскими Золотыми Звездами (это ведь каждая, по нашей мерке, как Золотая Медаль, которая тоже у него есть!) был бесспорно, лучше всех!