К исходу четвёртой недели плавания, когда я поднялся на капитанский мостик, Дмитрий Львович встретил меня сдержанным, но чётким докладом.

— Пётр Алексеевич, на встречном курсе движется малый фрегат. Силуэт похож на французскую постройку. Под османским флагом, с дополнительными вымпелами египетского паши. На все наши манёвры уклонения отвечает чётким перехватом. Ваши приказания?

Я поднёс подзорную трубу. Солнце, висящее за кормой османа, било в глаза, но сквозь ослепительный блик уже угадывались очертания высоких мачт и длинных пушечных портов.

— Дмитрий Львович, что им от нас нужно? — спросил я, не отрываясь от трубы.

— Стандартная процедура, — голос капитана был сух и бесстрастен. — Потребуют лечь в дрейф, принять досмотровую команду. А затем объявят призом с контрабандой или без оной. Высадят призовую команду — и наш корабль сменит флаг.

— Иными словами, захват?

— Так точно, Пётр Алексеевич.

— А если мы откажемся принять досмотр?

— Тогда будет бой. И нас возьмут на абордаж. По такой погоде убежать мы не сможем.

— Какие у них силы? — коротко спросил я, наконец опуская трубу.

— Преимущество минимум двойное, — капитан щёлкнул крышкой хронометра. — Орудий у них от сорока пяти. Экипаж — под триста человек. Погода — почти штиль. Их парусность больше. Сражения не избежать.

— Марсовый доложил, — молодой голос мичмана врезался в паузу. — Осман поднял сигнал: «Убрать паруса, остановиться, приготовиться к досмотру».

Повисло молчание, в котором был слышен лишь скрип такелажа и далёкий крик чайки. Дмитрий Львович смотрел на меня, ожидая. В его взгляде не было ни страха, ни вызова — лишь холодная готовность исполнить любое принятое решение.

Я вновь посмотрел на приближающийся фрегат. На его палубе уже копошились тёмные точки, шло приготовление к бою.

— Экипажу приготовиться к бою. Вооружить всех. Принять досмотровую команду.

— Да, но… — не понял меня капитан.

— Выполнять, капитан.

— Есть, выполнять команду.

Капитан продублировал мою команду. Засвистели боцманские дудки, все забегали и подгоняемые боцманом и старшинами вооружённые стали собираться на палубе.

Взял рупор у старпома.

— Господа офицеры, старшины и матросы. Боя нам не миновать, так что будем захватывать османа. Осман будет брать нас на абордаж. Мы спокойно дадим закрепиться ему, пришвартоваться к нам и как только абордажные команды пойдут на штурм в действие вступают бойцы моей команды. Первая команда захватывает все палубы, вторая команда захватывает офицеров и пороховой склад. При малейшем сопротивлении уничтожать без жалости. Всё. На палубе минимум матросов. Поручик Самойлов ко мне. Капитан как происходит абордаж?

— Корабли сближаются, с помощью крючьев закрепляются борт в борт. Выбрасывается обычно две, три стрелы, абордажные трапы.

— Поручик, ты со своими бойцами по команде атакуешь с большей частью матросов обе палубы. Вторая команда во главе со мной по второй стреле атакует мостик. Капитан в моё распоряжение человек двадцать.

— Ваше высокопревосходительство, но это не возможно⁈ — воскликнул капитан.

— Всё возможно, Дмитрий Львович, если острожно. Как только османы атакуют, стреляете фальконетами по их скоплениям. Выполнять! — гаркнул я. — Сообщите османам, что принимать никого не будем. Пошли на х….

После некоторого замешательства старпом заметил. — Но такого сигнала нет, ваше высокопревосходительство⁈

— А вы найдите, Людвиг Михайлович, — весело сообщил я.

Меня стало захватывать предвкушение боя.

Не знаю, какой именно сигнал велел вывесить старпом, но османы отреагировали мгновенно. Их фрегат, развернувшись, плавно пошел на сближение, точно огромный хищник, подбирающийся к добыче. Я стянул поверх бешмета стёганый защитный жилет, проверил шпагу и пистолет за спиной, поправил дагу на поясе.

— Совсем новенький, — пробормотал старпом, не отрываясь от подзорной трубы. — Французские линии… Смотрите, две абордажные стрелы уже выкатывают к борту.

— Капитан, последнее напоминание всем: швартовке не противиться! Изображаем покорность!

Фрегат, могучий и высокобортный, сравнялся с нами, заняв положение «валёт». Горстка наших матросов, выставленная на палубе, стояла, опустив оружие, с безучастными лицами. На мостике офицеры замерли в молчаливой позе капитуляции. Видимо, такая неестественная покорность озадачила даже бывалых османских моряков. В наступившей тишине слышалось лишь плеск волн да скрип такелажа.

Первыми полетели крючья — пять тяжёлых железных «кошек» с лязгом и треском впились в наш борт, словно когти. Капитан невольно поморщился, будто от личной боли. С вражеской палубы донёсся победный рёв, и османы дружно принялись подтягивать «Борю» к своему высокому борту, возвышавшемуся над нашим на добрых полтора метра.

С грохотом, от которого содрогнулась палуба, на наш борт рухнули два массивных абордажных трапа — те самые стрелы, обитые железом и снабжённые смертоносными крюками. Первые османы, сверкая абордажными саблями, уже бежали по ним с дикими криками.

И в этот миг тишина взорвалась.

Наш корабль буквально выплюнул из всех люков, переходов и потайных уголков вооружённую до зубов лавину. Бойцы Самойлова, как тени, метнулись к ближайшему трапу. Двое первых рявкнули из коротких дробовиков, выметая картечью плотную группу нападающих. Их мгновенно сменили следующие — ещё два оглушительных залпа создали кровавый вакуум, и бойцы, как демоны, рванулись по окровавленным доскам на вражеский корабль.

Грохот наших фальконетов, выпаливших картечью в упор по скучившимся у борта османам, слился с общим адским гамом. То же самое творилось и на втором трапе: Савва, Паша, Олесь и Матвей очередью из дробовиков расчистили кровавый проход. Я рванулся за ними, ощущая под ногами зыбкие, скользкие доски. На том конце, в клубах дыма, мелькнула фигура в синем жилете и красной феске. Не сбавляя шага, я выхватил пистолет и, почти упираясь ему в грудь, спустил курок. Звук выстрела заглушил все остальные. Спрыгнув на вражескую палубу, я почувствовал под ногами твёрдость чужого корабля.

Воспользовавшись шоком и неразберихой, наши команды широким, яростным потоком разлились по корпусу фрегата. Всюду стоял несмолкаемый гул: звон клинков, глухие удары топоров по щитам и костям, редкие выстрелы, дикая ругань на непонятном языке, победные крики, предсмертные хрипы и тяжёлое дыхание сцепившихся в смертельной схватке людей. Воздух мгновенно наполнился едким запахом пороха, крови, ярости и страха.

Я рванул к мостику, но путь преградила плотная толпа османов — человек тридцать, — столпившаяся у трапа. Они, не ожидая такой наглости, суетливо заряжали пистолеты и короткие карабины, пытаясь построить импровизированную оборону. Мы не дали им ни секунды.

Мои бойцы, выскочив вперёд, почти в упор дали нестройный, но сокрушительный залп из всего, что было готово стрелять. Не дожидаясь, пока дым рассеется, мы врезались в эту смятенную массу.

И тут я ощутил свою ошибку на собственной шкуре. Простор для фехтования исчез. Теснота палубы, груды ящиков, толчея своих и чужих — всё это превращало мою прекрасную, длинную шпагу в беспомощную жердь. Каждый замах натыкался на переборку, запутывался в снастях или рисковал задеть своего. Пришлось забыть о широких ударах. Я работал клинком, как коротким кинжалом: быстрыми, колющими тычками в ближайшую цель — в горло, под мышку, в лицо. Рука быстро уставала от непривычных, скованных движений. В мозгу чётко стучала мысль: — Слишком длинная. На корабле нужен тесак или короткая сабля.

Я кинулся к трапу, намереваясь взбежать на мостик первым, но меня грубо оттеснил плечом Савва. За ним, как тень, метнулся Паша. Наверху грохнул выстрел из пистолета, почти сразу наложившись на более глухой выстрел дробовика. Я влетел на мост вслед за ними, сзади наступая на пятки Олесь, Аслан и Семён Коренев.

Прямо на меня, с перекошенным от ярости лицом, кинулся осман в чёрном офицерском мундире, занося саблю. Я навскидку выстрелил ему в грудь из пистолета и, не глядя на результат, закричал что-то вроде: «Бросай оружие! Сдавайся!» Рядом Семён орал те же слова, но на османском.

Несколько матросов у штурвала, увидев, как их офицер падает, тут же швырнули ятаганы и булавы, повалившись на колени и закрыв головы руками. Семён, действуя с медвежьей грубоватой решимостью, схватил за шиворот одного из уцелевших, сунул ему в руки рупор и, приставив к виску ствол, что-то орал на турецком. Паша пинком подтолкнул пленника к лееру. Тот, трясясь как в лихорадке, начал выкрикивать в рупор хриплые, отрывистые команды. Аслан же в это время со свирепым, невозмутимым видом добил раненого турка, пытавшегося поднять пистолет.

На мостике воцарилась тишина, нарушаемая тяжелым дыханием и приглушёнными стонами. Все, кто остался в живых, стояли на коленях, прикрыв головы. С палубы внизу тоже доносилось всё меньше криков и звона стали — схватка стихала, лишь на носу ещё слышались отдельные выстрелы и яростные вопли.

На мостик, запыхавшись, влетел мичман, его лицо было перепачкано пороховой копотью и кровью, но сияло восторгом. В правой руке он сжимал окровавленную абордажную саблю.

— Победа, ваше превосходительство, победа! — выдохнул он ликующе.

Я, наверное, выглядел не лучше — в поту, крови, с затуманенным от адреналина взглядом.