— Чего орёшь, я не глухой. И я — высокопревосходительство, мичман, — поправил я его тихим, но чётким голосом, ощущая, как отходит дрожь в руках.

— Что… не понял вас, — растерялся он.

— Ладно, — махнул я рукой. — Бегом наводить порядок на корабле. Отделить своих от пленных, раненых в сторону. Быстро!

Он, не отвечая, развернулся и стремительно скатился по трапу вниз.

— Савва! — крикнул я. — Бери людей и прочеши каюту капитана, все офицерские каюты! Всех, кто в чинах, — сюда!

Савва молча кивнул, собрал группу бойцов и исчез в проходе. Со мной остались Паша, Аслан и Семён, всё ещё державший за шиворот турка.

— Семён, да ослабь ты хватку, задушишь турку. Кто он?

— Старший помощник. Капитана… — Семён кивнул в сторону тела в чёрном мундире, — вы, кажется, застрелили.

Аслан тем временем согнал в угол троих дрожащих матросов сигнальщиков и методично, с каменным выражением лица, начал осматривать убитых, стаскивая с них оружие и обыскивая их на предмет ценностей.

Глава 2

Глава 2

Бой окончился так же внезапно, как и начался. Над палубой нового фрегата повисла неестественная, давящая тишина, нарушаемая лишь стонами раненых, приглушёнными командами и плеском волн. Слабый ветерок, словно пытаясь очистить воздух, сносил к корме едкий, кисло-горький запах порохового дыма, свежей крови и других, невыразимых миазмов короткой, но яростной бойни.

Палуба представляла собой жуткое зрелище. Повсюду лежали тела. Некоторые, в последних судорогах, намертво вцепились друг в друга, образовав немые, скорбные скульптуры смерти. Бойцы Самойлова и наши матросы, с лицами, застывшими в масках усталости и озверения, сгоняли уцелевших османов в трюм, методично вытаскивая из-под шлюпок, из-за вентиляционных решёток и других укромных уголков тех, кто пытался спрятаться.

Ко мне, переступая через неподвижные тела, подошёл старший помощник Штангольд. Его лицо было в грязных подтёках, китель порван и испачкан кровавыми пятнами, а в глазах стояло нечто большее, чем просто усталость.

— Ваше высокопревосходительство, корабль взят под контроль. Потери наши… предварительно, не менее трети экипажа. Османы сопротивлялись отчаянно, даже после приказа сложить оружие. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул в сторону носовой части. — Около двух десятков забаррикадировались в носовых кубриках. Ваши люди… не стали вести переговоры. Забросали гранатами. Уничтожили всех. Без разбора. — Штангольд едва заметно поморщился, как будто почувствовал на языке горький привкус.

Я медленно повернулся к нему, чувствуя, как застывает на руках чужая кровь.

— Вижу, вас покоробили методы моих бойцов, Людвиг Михайлович?

— Они добивали раненых, Пётр Алексеевич, — тихо, но твёрдо сказал старпом. — Бой был окончен. Это было… излишне.

Мой голос прозвучал глухо и плоско, как удар тупым лезвием:

— Раненый враг с клинком в руке или с тлеющим фитилём у бочки с порохом — смертельно опасен. Таковы правила. Мои правила. Если враг не сдаётся — его уничтожают. Только так. Никак иначе.

— Но условия были приняты! Капитуляция! — в голосе Штангольда прорвалась сдерживаемая до этого горячность.

Я посмотрел ему прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни злости, ни оправдания, лишь холодная, железная убеждённость.

— Это война, Людвиг Михайлович. Она только началась. Они напали. Мы ответили. А в ответе полумер не бывает. Это мой приказ. И это — закон выживания. Ваши сентенции о жестокости сейчас — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Отберите десяток пленных, пусть помогают своим раненым и очищают палубу.

— Слушаюсь, — старпом коротко кивнул, и в его поклоне читалась не столько покорность, сколько досада. Он развернулся и пошёл прочь.

Его место у трапа сразу же занял Савва. За ним, грубо подталкивая перед собой связанного человека в изорванном синем мундире, шагал Паша. Пленный, судя по всему офицер, пытался выпрямиться, но каждый шаг давался ему с болью. Правый глаз заплыл внушительным фингалом.

— Командир, тут одного «советничка» нашли, — доложил Савва, кивнув на пленного. — В капитанской каюте отсиживался.

Незнакомец, едва Паша вытолкнул его вперёд, заговорил с хриплой, но не сломленной гордостью:

— Как вы смеете так обращаться с офицером королевского флота Франции? Немедленно освободите меня! Это возмутительно!

Я медленно обвёл его взглядом — помятый, но дорогой мундир, холёные руки, гнев, пересиливающий страх.

— Кто его так… приласкал? — спросил я, глядя на синяк.

— Это Паша его уговаривал, — Савва осклабился.

— Только мы в каюту, а этот господинчик с криком и кинжалом — на меня. Ну, я и объяснил ему, что мы такие шутки не понимаем.

— Вы кто? И как вас угораздило оказаться на османском фрегате? — мой голос был спокоен и холоден.

Пленный попытался вытянуть голову из плеч, приняв вид оскорблённого достоинства.

— Капитан Жан-Филипп де Лижье. Советник по навигации и эксплуатации судна при капитане фрегата «Варна». Я обучал эту… команду. Корабль французской постройки, спущен на воду менее года назад. Мой контракт истекал через месяц. Это чистая формальность!

— «Варна»… Значит, этот корабль из эскадры египетского паши?

— Да, месье, — капитан де Лижье кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то помимо гнева — расчётливая надежда. Дипломатический иммунитет, казалось, уже рисовался в его воображении.

— Тогда какого чёрта вы кинулись с кинжалом на моих людей?

— Я… — Растерялся Лижье.

— Вы испугались зверского вида моих людей и решили умереть сражаясь, как настоящий офицер королевского флота. А мои люди, тёмные и далёкие от рыцарства, просто отобрали ваш кортик и избили вас по мужицки, без изящества и благородства. Верно?

Лижье, заподозрив издёвку в моих словах гордо молчал.

— Господин капитан, — спросил его Семён появившийся ниоткуда. — Вы помогали капитану и наверняка знали, что он нападает на нейтральное судно. Андреевский флаг говорит о нашей принадлежности к России, которая не находиться в состоянии войны с Османской империей. Однако вы нарушили международные правила и напали на нас. Вы как соучастник несёте полную ответственность за нападение.

— Не я, а капитан Варны отдал приказ.

— Посидите под арестом, потом разберёмся. Что там Семён?

— Палубу почти зачистили, отмывают от крови. Нашли судового доктора, он оказывает помощь своим раненым.

Появился Самойлов.

— Что там у тебя, Сергей, потери?

— Никак нет, командир. Двое раненых, несерьёзно. Наших убитых тридцать два матроса, раненых не знаю, но много.

— Ладно, ты повнимательней тут, Савва, Аслан, пошли раненых смотреть.

Мы спустились на палубу, где уже разворачивался импровизированный лазарет. Аслан принёс наши санитарные сумки. Решили не таскать людей — боцман сколотил из досок и ящиков несколько топчанов прямо под открытым небом. Воздух был густым от запахов крови и морской соли.

— Боцман, пару вёдер чистой забортной воды, да поживее!

Принялись за работу. Вскоре к нам присоединился и османский лекарь — маленький, испуганный человек с умными глазами. Увидев, что мы перевязываем и его матросов, он молча кивнул и, достав свой инструмент, принялся за тяжёлые раны. Наши двадцать три человека, едва справившись со своими, молча встали рядом, помогая турку… родилось странное, хрупкое перемирие отчаяния и профессионализма.

Тем временем команда и корабельный батюшка готовили погибших к вечному сну. Тела зашивали в парусину, к ногам привязывая ядро. Турки, угрюмые и покорные, делали то же самое для своих ста двадцати девяти павших. Кок и его помощники, отпущенные под присмотром, что-то варили для оставшихся в живых сотни с лишним пленных.

И в этот момент, когда казалось, что всё позади, с марса раздался пронзительный, леденящий душу крик:

— Паруса на горизонте! Пять вымпелов! Курс на нас!

Моё сердце на мгновение просто остановилось, а потом провалилось куда-то в штаны, сковывая ледяным страхом живот. Я не был единственным — на всех лицах, и наших, и пленных, застыло одно и то же выражение обречённого ужаса. Все взгляды, как один, впились в меня.

Собрав всю волю в кулак, я сделал лицо непроницаемой маской и поднялся на мостик «Варны». Поднес трубу к глазам. Да, пять чётких силуэтов на линии горизонта. Кто — Бог весть. Рядом, тяжело дыша, возник Штангольд, его лицо было пепельным.

— Готовить свободный борт к бою, Людвиг Михайлович. Всех, кто может держать оружие в строй.

Я взял рупор, и мой голос, хриплый, но не дрогнувший, прорезал мёртвую тишину, долетев до нашего «Бори»:

— Дмитрий Львович! К бою!

На обоих кораблях, едва опомнившихся после резни, вновь началась у порядочная суета подготовки к бою. Мы замерли в томительном, невыносимом ожидании, вцепившись в поручни, глядя, как пять точек на горизонте медленно, неумолимо превращаются в паруса.

— Наши!!! — вновь прорезался крик марсового, на этот раз с ликованием. — Андреевские вымпелы!

Я торопливо прильнул к подзорной трубе. В окуляр метались смутные тени, колыхались желанные флаги, но рассмотреть что-либо толком не удавалось. Внутри всё замерло: лишь одна мысль, одна молитва — «только бы не ошибся наблюдатель».

— Точно наши, — старший помощник выдохнул так, будто сбросил с плеч неподъёмную тяжесть. — Должно быть, капитан первого ранга Нахимов со своим отрядом. Пять вымпелов… Его флагман, «Двенадцать апостолов».