Кивнув, девушка отвязала от пояса бубен и вышла на середину площадки, к козлам.

Леонидас перевел взгляд на юношу:

– Думаю, ты уже опоздал с ночью, парень!

В прищуренных глазах старика мертвенно-бледным светом блеснула луна.

Ударил бубен, и все затихли. Кое-кто опустился на землю, а кто-то остался стоять, полагая, что так будет лучше видно.

Снова звякнул бубен.

– Танец томящейся Афродиты! – громко объявила Зорба и, выгнувшись, сбросила с плеч покрывало, оставшись в длинной белой тунике без рукавов. Смуглые обнаженные руки танцовщицы двумя лебедями взметнулись к небу… Забил, задергался, задрожал бубен – и Зорба, сбросив сандалии, принялась танцевать, так, что у парней потекли слюни.

Сначала медленно, а потом все быстрее, танцовщица металась вокруг козел призрачным духом в белом, затем, вспрыгнув на козлы, закружилась, и подол ее туники взметнулся вверх, обнажив стройные ноги…. А затем – и бедра, а потом… Потом сорванная одним ловким движением туника полетела в зрителей, завопивших столь радостно и страстно, что где-то совсем рядом озабоченно залаяли псы.

– Вай, Зорба! Вай! – в такт ударам бубна, хлопали в ладоши собравшиеся, и даже старик Леонидас не отрывал маслянистых глаз от разворачивающегося действа.

Бил бубен. Зорба кружилась в танце, ее натертое оливковым маслом тело серебрилось луной.

– Вай, Зорба, вай!

Ах, какие алчные лица были в этот момент у зрителей! Челюсти многих парней отвисли, в глазах светилась похоть, от распахнутых ртов к черной земле потянулись серебристые паутинки слюней.

– Вай, Зорба, вай! Танцуй, Зорба!

Внимательно осмотревшись, Лешка незаметно – да кто за ним и смотрел?! – отошел в сторону и, подняв с земли заранее припасенную палку, юркнул в кусты. Затаился и с минуту сидел неподвижно, чувствуя, как в такт бубну танцовщицы громко ухает сердце.

– Вай, Зорба, вай!

Ага… Никто за ним не следил, как и следовало ожидать – для парней здесь были сейчас вещи и поинтересней. Юноша вытянул руку – ага, вот и стена сарая. Осталось лишь сделать шаг…

– Кто здесь?!

Часовой! Они выставили часового! Ну, конечно, следовало ожидать.

– Я спрашиваю – кто?!

А голос напряженный и такой – ломающийся, подростковый…