Наши руководители жмут нам руки, долго улыбаются, говорят множество хороших и теплых слов, но, если не считать того, что Гиммлер ставит на мой танк памятный мне еще по Берлину, ящик с коньяком, награждение больше всего напоминает похороны. Особой радости не наблюдается. Чему радоваться, если половина орденов не заслужена вообще, а половина потерь — по нашей собственной вине…

Грустно. Не нравится мне такое награждение. Я иду следом за большим начальством и вижу, какие лица у моих парней, награждаемых за «героический штурм». Пожалуй, впервые я вижу награждение, где улыбаются только награждающие…

Что это? То тут, то там, в шеренге экипажей на лицах появляется сначала недомение, а потом улыбки. Слышится даже еле сдерживаемый смешок. Что такое? Я скашиваю глаза. Матушка заступница, Перун охранитель! Танкист, совершенно не вовремя проснувшись, вылез из танка и теперь шествует вдоль строя ко мне. Подойдя, он с мощным урчанием начинает тереться о мои сапоги. Я замираю, ожидая взрыва. Какой-то бравый адъютант Гольдиони уже примеривается дать Танкисту пинка. Да гори оно все огнем! Это — мой кот, он в танке прошел такое, чего, ты макаронина, в жизни не видывал!

— Тронешь его — пристрелю! — я говорю тихо, но внятно. И поясняю: — Меня посадят, но ты, крыса, об этом не узнаешь!

Адъютант мгновенно делает вид, что вовсе собирался почесаться. Над шеренгами стынет молчание. Между прочим, насчет «посадят», это еще бабка на двое гадала. Арестовывать меня при всем личном составе полка — задачка, мягко говоря, не для слабонервных. Люди обозлены, и бунт, тот самый «русский бунт, бессмысленный и беспощадный» может полыхнуть от малейшей искры…

— Господа, мы не наградили еще одного участника штурма — мягко говорит Гиммлер, протягивая к Танкисту руки. — Иди ко мне, маленький герой.

Вот тут я сам готов заорать от ужаса. А если этот полухвостый дебил надумает когти выпустить? Но рейхсфюрер, улыбнувшись, принимает у кого-то из свитских орденскую ленточку и повязывает Танкисту на шею. Теперь Танкист официально награжден, так как никто в твердой памяти и здравом рассудке Гиммлеру перечить не станет… А рейхсфюрер передает мне свежего кавалера и делает знак многочисленной орде корреспондентов. Вспышки блицев и стрекот кинокамер. Гольдиони и, чуть помедлив, Миллер, также повязывают на шею кота орденские ленты. Затем, кто-то пытается взять у меня Танкиста, чтобы заснять его вместе с высоким начальством. Куда там! Если к Гиммлеру мой рыжий товарищ еще имел какое-то почтение, видимо проникнувшись величием момента, то к господскому холую у него почтения нет. С хриплым мявом он вырывается, чувствительно выпуская когти. И тогда генерал-воевода Миллер делает мне знак подойти к ним. Я подбираю кота на руки и встаю рядом с командующими. Опять блицы. Исторический кадр «Чествование героя» готов.