К моему удивлению монахи молча рассматривают детей, затем старший из них, в звании архимандрита обращается к нам:

— Кто может сказать о том, как дрались эти дети?

Все угрюмо молчат. Тогда монах заявляет следующее, от чего у меня лезут глаза на лоб. И не только у меня!

— Поскольку свидетелей того, что сии отроки и юницы драться не умеют, то за никчёмностью их — казнить без пролития крови…

Из задних рядов слышен несмелый вопрос:

— А если свидетели найдутся?

— Храбрость достойна уважения. Сохраним жизнь, откроем свет их очам, доселе в темноте невежества пребывавшим, воспитаем в любви к новому Отечеству…

До нас доходит главное — есть шанс сохранить этим детям жизнь! И десантников как прорывает: вон тот рыжий за пулемётом до последнего патрона отстреливался. А у этого, конопатого, в последний момент успели гранату из руки вырвать, хотел себя подорвать. Та вон, курносая, здоровенного раненого «томми» в два раза больше её самой из под обстрела пыталась вытащить… Архимандрит благосклонно выслушивает, кивая головой в знак согласия, затем, когда голоса стихают, объявляет:

— Мы не палачи и не убийцы, чтобы детей казнить. Да и не иудеи они. Святейший Синод для таких военных сирот организовал интернаты воспитательные, где сиим несчастным путёвку в новую жизнь дадут…

Солдаты одобрительно гудят. И вот уже угощают этих детишек пайковым шоколадом, невесть откуда взявшимися конфетами. Как же всё-таки сентиментальны мы, немцы. Эти дети меньше часа назад стреляли по нам, пытались убить, а теперь мы кормим их и радуемся, что они уцелеют и остануться жить…

Детей увозят. Сева вроде бы пришёл в себя и узнав о случившемся радуется не меньше нашего. Тех «лайми» и коминтерновцев, кого удалось взять в плен тоже увезли, шепнув нам по секрету, что в Нюрнберге будет организован международный Трибунал для суда над этими палачами. Но пора прощаться. За мной уже прилетел «Драко». Оказывается, что рейхсфюрер заметив мою честную физиономию, сообщил кому следует, что я не сижу во главе своей эскадры, а бегаю с пулемётом наперевес по Лондону на собственных ногах. «Кому следует» узнав об этом рассвирепел, и поскольку никого кроме Геринга под рукой не оказалось, из комсостава Люфтваффе, то досталось, как всегда, ему. И вроде как даже больно и даже толстенным «Майн Кампф» по хребту. Мне об этом пилот шепнул, так что хлопнули мы с ребятами по последней «na dorozku», загрузился я в кабину и полетел назад через Ла-Манш. Так и вылез из вертолёта на поле в драном камуфляже поверх мундира, да с русским «ДП» в руках. Небритый и грязный. Только добрался до своего служебного помещения, побриться-помыться, как же… Запихали меня в «Гриф» и вперёд, согласно нового предписания, обратно в Россию. В ИВТ любимое…