Вечером 17 января 1889 года Ницше снова собрали в дорогу на поезд, который должен был доставить его в лечебницу. В этот раз Овербек с ним не поехал, но очень хотел попрощаться с другом перед отъездом. Наблюдая, как небольшая группа в скорбном молчании пробирается по залу ожидания, Овербек пережил «ужасный, незабываемый момент». Ницше передвигался на негнущихся ногах, словно механическая кукла. Было девять часов утра, и жесткий искусственный свет станции падал на лица, превращая их в зловещие призрачные маски.

Когда нелепая, негнущаяся фигура забралась с платформы в поезд, Овербек поднялся в тамбур вслед за ним, чтобы попрощаться. Едва завидев своего друга, Ницше издал ревущий стон и конвульсивно сжал его в объятиях, несколько раз повторив, как тот ему дорог. После этого Овербеку пришлось покинуть больного.

Спустя три дня Овербек писал Петеру Гасту, что его терзает ужасное чувство, будто бы он причинил своему другу непоправимое зло. Еще в Турине он понял, что все кончено. Нельзя было так коварно вводить в заблуждение своего лучшего друга. Теперь, до конца жизни, ему придется нести тяжкий груз осознания, что это он обрек Ницше на лечебницу для умалишенных. Лучше было бы убить его там же, в Турине.

Для кроткого профессора теологии, считавшего убийство тягчайшим смертным грехом, это было из ряда вон выходящее заявление. Моральная дилемма стала еще сложнее, когда обоим друзьям пришла в голову мысль, что, может быть, Ницше только симулировал безумие. И Гаст, и Овербек знали о его склонности отрицать общепринятые представления о реальности, интерес к помешанным и помешательству, который он испытывал всю жизнь, и тягу к священному безумию разнузданных дионисийских культов. Следуя от Эмпедокла к Гёльдерлину и далее к безумцу, с фонарем ищущему бога в «Заратустре», Ницше часто обращался к идее, что только утлая ладья безумия способна пронести человеческий разум через Рубикон, за которым его ждет откровение. Помешательство было ценой, которую следовало заплатить. Только безумие могло быть движущей силой, способной преодолеть обывательскую мораль. «Ужасный спутник» был маской и рупором божества. Платон писал, что всеми благими вещами Греция обязана исключительно безумию, но Ницше следовал еще дальше. Все лучшие люди, движимые непреодолимым желанием сбросить хомут навязанной им морали, если не безумны, то не имеют другого выбора, кроме как притворяться сумасшедшими.

«И я был в подземном царстве, как Одиссей, и стану бывать там; чтобы побеседовать с некоторыми из мертвых, я не только принес в жертву барана, но и не пожалел собственной крови, – писал Ницше. – Пусть живые простят мне, но они иногда кажутся мне тенями…» [83] [5]