В зале началось светопреставление. Я никогда не думал, что у меня так много друзей. Некоторые перепрыгивали через перегородку, обнимали и целовали меня. Краем глаза я увидел Типпи Грэя – он больше не улыбался и выглядел несколько озадаченно.

В зале началось светопреставление. Я никогда не думал, что у меня так много друзей. Некоторые перепрыгивали через перегородку, обнимали и целовали меня. Краем глаза я увидел Типпи Грэя – он больше не улыбался и выглядел несколько озадаченно.

В заключение ко мне обратился судья.

– Мистер Чаплин, ваше присутствие в суде больше не требуется. Вы свободны.

Он протянул руку и поздравил меня, то же самое сделал и прокурор.

– А теперь идите и пожмите руки членам жюри, – подсказал мне Гизлер.

Когда я подошел к скамье присяжных, женщина, которая так не понравилась Гизлеру, встала и протянула мне руку, и тут я впервые смог рассмотреть ее лицо. Она была красива, глаза сияли умом и пониманием. Мы пожали друг другу руки, и она сказала, улыбаясь:

– Все в порядке, Чарли, это все еще свободная страна.

Я не мог заставить себя говорить, ее слова поразили меня. Я мог только кивать и улыбаться, а она продолжала:

– Я видела вас из окна комнаты присяжных – вы ходили туда и обратно, и я так хотела сказать вам, чтобы вы не волновались. Если бы не одна особа, то мы закончили бы через десять минут, не больше.

Я едва сдерживал себя, чтобы не расплакаться от ее слов. В ответ я лишь улыбнулся и поблагодарил ее, а потом повернулся к остальным присяжным и поблагодарил их тоже. Все дружески пожали мне руку, за исключением одной женщины, которая с презрением смотрела на меня. Я собрался было уходить, как меня остановил голос председателя жюри присяжных:

– Да прекратите же, сударыня, расслабьтесь и пожмите руку!

Она холодно протянула мне руку, а я холодно протянул ей свою в ответ.

Уна была на четвертом месяце беременности и сидела на лужайке перед домом. Она была одна когда услышала новости по радио, упала в обморок.

Мы тихо поужинали дома, только я и Уна. Нам не нужны были ни газеты, ни телефонные звонки. Мне никого не хотелось ни видеть, ни слышать. Я чувствовал себя опустошенным, униженным, c оголенной душой. Даже присутствие слуг в доме было для меня невыносимо.

После ужина Уна сделала мне крепкий коктейль из джина с тоником, мы сели у камина, и я рассказал ей о причине столь долгой задержки при вынесении вердикта и о женщине, которая сказала, что мы живем во все еще свободной стране. После столь долгих недель напряжения на меня накатила усталость. В ту ночь я ложился в кровать со счастливой мыслью, что мне больше не надо рано вставать, чтобы ехать в суд.