Т. В.: Наоборот, для детей писать очень тяжело.

В. Л.: Для него как-то проходили политические бури, как-то это его не касалось. Его даже не интересовало. Его интересовали дети… Он не успел получить Андерсеновскую премию, которая ему следовала… Жаль… Юра был непревзойденным певцом своих, чужих и народных песен. Никто не мог приковывать к своему исполнению такого внимания, ни у кого не было таких карих глаз, полных безудержного веселья, которое вдруг сменялось тоской невероятной. Он был странный человек, который, видимо, был грустный человек, а его обожали за безудержное веселье. Он как-то мне даже сказал: «Я из недолго живущих». Что это? Провидение? Чем старше становились, тем наши встречи становились реже, оно и понятно, скажем, у нас мастерская своя, у него мастерская. Каждый художник идет и копается в своей мастерской. Я говорю: «Ну, давай почаще встречаться, ведь это же полезно». — «Понимаешь, — говорит, — Володя… Ты где-то француз, тебе не понять русской души. А она требует абсолютного одиночества». Совсем недавно мой товарищ Усков говорит: «Позвони Юре». И так на меня смотрит многозначительно. Я звоню, говорю: «Юра, ты что мотаешься и в Плутково, и обратно? Заехал бы к нам в мастерскую, посмотрел бы новые работы». А он говорит: «Я так себя плохо чувствую и глотаю нитроглицерин». Я говорю: «Как же ты его глотаешь?» — «А вот так прямо горстями беру и глотаю». Я говорю: «Ты с ума сошел! Это же у Жюль Верна описано, как взрывчатое вещество, оно же тебя взорвет!» И буквально через десять часов звонит нам наш товарищ с которым он возвращался из Плуткова, Лева Лебедев, и с плачем говорит: «Юра умер». Силис подошел к телефону… «Как умер?!» — «Да вот так вот умер. Сейчас». Прямо на глазах и на руках у него умер. На похоронах из несметной толпы ко мне бросился поэт Аким, зареванный, я его обнимаю: «Ну Яша, ну что делать, он проскочил без очереди. Наше место с тобой занял. Мы же на пятнадцать лет старше. Что делать. Катушки в руках Божьих, а нитки разной длины, у каждого своя длина». Но Коваль совершенно не собирался ни в этот день, ни в другой день умирать. Он думал о продуктах, которые должен отвезти в Плутково, чтобы кормить свою семью.

Т. В.: Владимир Сергеевич, я благодарю вас за то, что вы смогли прийти. Спасибо.

В. Л.: Ну что ж, если это представляет интерес, я рад, потому что Коваль был самым близким моим другом.

У микрофона Татьяна Визбор. Мы вспоминаем Юрия Коваля. Знаете, я однажды получила от него письмо. Получила не на домашний адрес — как человек деликатный он решил написать мне по рабочим делам на работу, хотя мог запросто позвонить, что мы, собственно говоря, и сделали, то есть позвонила я ему с недоуменным вопросом «почему же»… «Ну, не хотел тебя отвлекать»… Письмо я читаю…