(он тогда с бородой ходил)

он обожал это стихотворение.

И. С.: Замечательное.

Т. Б.: И потом там есть еще цикл стихотворений, который называется «Дневник начала зимы», где тоже про него, про то, как мы гуляем… Вот за этот месяц, что мне дал Коваль, ну кроме каких-то человеческих впечатлений: он меня научил различать птиц. Снегирь, клест, щур, поползень, сойка, — я стала орнитологом, я их различаю, я их следы различаю, я их окраску различаю, голоса. Так. Звездное небо… У меня даже сохранился, он мне подарил, атлас звездного неба Тут я хочу не то что себя похвалить, хочу объяснить — он мне еще так много дал, потому что его это переполняло, он как-то сочетал любовь к природе абсолютно стихийную и почти естественно-научную, и было довольно мало людей, которые это с таким интересом слушали и воспринимали. То есть я оказалась очень благодарным, видимо, учеником для него.

И. С.: И обучаемым.

Т. Б.: Обучаемая, да… И я умела вот так кивать: «Ой, как интересно! Водолей! Волосы Вероники! Большая Медведица!» Он это все описывал мне, когда мы гуляли вечером, и даже рассказывал историю этих названий, этих созвездий… Затем, все вот эти зимние животные: крот, норка, хорек, ласка… «Ласка», — он так умел обсасывать, как леденцы, эти названия. Причем сейчас я думаю, что, может быть, он половину даже артистически разыгрывал, не так уж он знал эти следы и эти норки. Но поскольку я такой слушатель, он мне говорил: «Неужели ты не понимаешь, что это вот сейчас пробежала норка, а за ней гналась ласка, они обе гнались, там, за кротом». Он разыгрывал целые сказки… И теперь я думаю, что уже прошло-то больше двадцати лет, и Юра уже семь лет как умер, а у меня до сих пор в стихах, даже современных, — отголоски. Вот, например, стихотворение, одно из самых последних… Холодно? (Об открытой форточке, под которой мы сидели. — И. С.) Давайте я закрою…

И. С.: Да, интересно…

Т. Б.: Да, мне интересно самой, я сама не знала, что я это помню… я не хочу брать эти личные перепалки, потому что они у всех одинаковые, интересней вот эти творческие…

И. С.: Да, популяризатор он был замечательный.

Т. Б.: Вот я и говорю: как будто в одном лице он был и Брем, и Пришвин, и Бианки, и что-то гениальное свое. Мы ходили куда-то на речку и изучали движение этой речки. Он знал циклы жизни этих животных, у кого какой средний возраст. Я даже думаю до сих пор: он как мой учитель. Например, в одном из стихотворений, у меня депрессия, я ничего не хочу и иногда я отключаюсь, хочется где-то отлежаться: