Надо заметить, что суждения А. Селивановского своеобразно предвосхитили некоторые наблюдения современного шолоховедения. В то же время критик оговаривал особенности психологического анализа у Шолохова. По его мнению у писателя превалирует «манера внутреннего раскрытия образов», – но – добавлял он, – образы «раскрываются без подробных описаний психологических переживаний. Такой метод и затруднен (ибо у казаков, выведенных в «Тихом Доне» сознание и подсознание сливаются воедино, они люди инстинктивных рефлексов, а не рассудочных оценок), и противоречит основному шолоховскому методу, идущему от материи и в таком отношении, так сказать, наивно-материалистическому. Шолохов дает ключ к психологическим состояниям своих героев через их действия, через выражения их лиц, через напряженность их тел» [2, 48]. Как видим, А. Селивановский обратил внимание на преимущественное употребление Шолоховым (не забудем, что полностью были созданы к тому времени две книги романа и в январемарте 1929 года в «Октябре» были опубликованы первые 12 глав третьей книги) опосредованных форм психологического анализа и частично определил (весьма отлично от И. Машбиц-Верова) особенности «непосредственного», детализированного психологизма.

Полностью отрицал психологизм «Тихого Дона» А. Ревякин [3].

Наиболее острая дискуссия началась в критике после завершения Шолоховым «Тихого Дона» в 1940 году. И тут же обнаружилось, что часть критиков и литературоведов не только приблизительно истолковывает идейное содержание произведения, но весьма вольно обращается и с пониманием шолоховского психологизма. П. Громов прямо заявил на страницах «Литературной газеты»: «Шолохова часто сопоставляют с Толстым. Эта наивная близорукость критиков объясняется, видимо, лишь размерами «Тихого Дона». В существе творческой манеры «Тихого Дона» нет решительно ничего общего с «Войной и миром»… А главное – прямо противоположны методы психологического анализа этих двух писателей. Толстой разлагает простой психологический фактор на мельчайшие составные части, оттенки. Шолохов, напротив, из простого строит сложное, необыкновенное и возвышенное. Важнейшее в манере Шолохова – какоето повышенное внимание к интенсивным восприятиям героя, к интенсивным его переживаниям» [4]. П. Громов определяет еще одну предпосылку, по которой, как ему кажется, Шолохов не может сопоставляться с Толстым: «Трудно вообще показать любое событие всемирно-исторического порядка, если в произведении нет героя, который возвышается над эмпирическим ходом событий» [4].