Олькотт рассказывает, что «Р. Мэйчелл, художник, покрыл две покатые половины потолка символическими изображениями шести великих религий и знаков зодиака»[970]. Сегодня символы великих мировых религий часто изображаются вместе на рождественских открытках, но в те дни это было неслыханно.

Собрание, посвящённое открытию новой штаб-квартиры, состоялось третьего июля. Е. П. Блаватская писала сестре:

В одном конце зала они поставили огромное кресло для меня, и я восседала на нём как на троне. Я сидела там, едва собравшись с силами, так была больна, и мой врач всё время был рядом на случай, если я потеряю сознание… Собралось около пятисот человек, почти вдвое больше того количества, на которое зал был рассчитан… И вообрази моё удивление; в первом ряду я увидела миссис Бенсон, жену архиепископа Кентерберийского, того самого, которому было адресовано «братское послание» в моём «Люцифере». Уверена, ты её помнишь. Вот до чего мы дожили!

Синнетт и другие выступили с речами, но нет нужды говорить о том, что никто не говорил так изысканно, как Анни Безант. Святые небеса, как говорит эта женщина! Надеюсь, ты когда-нибудь услышишь её сама. Теперь она мой соредактор «Люцифера» и президент Ложи Блаватской. Синнетт останется президентом одной лишь лондонской Ложи. Что до меня, я стала самым настоящим теософским папой: я была единогласно избрана президентом всех европейских теософских отделений[971]. Но что мне до всего этого? …Если бы это принесло здоровье – вот было бы дело. А почести и титулы не по моей части[972].

Бо́льшая часть сотрудников штаб-квартиры на Авеню-роуд там же и проживали. Безант пишет об этом периоде:

Правила дома были – и есть – очень просты, но Е. П. Блаватская настаивала на крайне регулярном распорядке дня; мы завтракали в 8 утра, работали до обеда, который подавали в час, а после обеда снова работали до ужина, подававшегося в семь. После ужина работа на благо Общества откладывалась в сторону, и мы собирались в комнате Блаватской, где обсуждали планы, получали указания, слушали её разъяснения по сложным вопросам. К полуночи все огни должны были быть погашены.

Сама Е. П. Блаватская непрестанно писала; вечно испытывая боль, но обладая неукротимой волей, она заставляла тело повиноваться ей… Как учитель она была удивительно терпелива, многократно объясняя одно и то же разными словами. Порой, когда ей подолгу не удавалось добиться от учеников понимания, она откидывалась на кресло со словами «Боже мой (лёгкое „Mon Dieu“ иностранки), разве я такая дура, что вы не можете понять? Вот вы и вы, – она обращалась к кому-нибудь, на чьём лице мелькал слабый проблеск понимания, – объясните этим остолопам, что я имею в виду».