ВЕДЕНЯПИН. Нет, не пробовали. Была баба Нюра, и была баба Аня. Родители, понятно, ходили на работу, но баба Аня и баба Нюра были со мной. Мы ходили гулять – обычно с бабой Нюрой – в Тетеринский сквер. Лет до семи я играл почему-то в основном с девочками, как-то мне было интереснее с девочками. Но еще, помню, мне всегда приятно было думать, что вот сейчас мы пойдем домой наконец. Да, это были абсолютно счастливые времена.

ГОРАЛИК. Что интересовало этого ребенка? Чего он хотел, что любил?

ВЕДЕНЯПИН. Мое первое воспоминание – это 1960 год. Я помню освещение и некоторые фрагменты обстановки, и – самое поразительное – я помню слова: родители обсуждают сообщение о смерти Бориса Пастернака. Это правда. Вот сидят родители, и я помню, как они говорят об этом. Моя сестра-врач считает, что такое возможно. Мы знаем, когда умер Пастернак. Я родился в октябре 1959 года. То есть получается, что мне восемь месяцев. Хотите верьте, хотите нет. Как я сейчас понимаю, больше всего в детстве меня интересовал свет. Это было самое важное для меня. Поэтому лето, конечно, было самым любимым временем года. А лето – это Александровка. По-моему, я уже говорил, что родители снимали там маленький домик, где даже мебели толком не было, надо было везти из Москвы.

ГОРАЛИК. Возили каждый раз?

ВЕДЕНЯПИН. Да, возили каждый раз, я помню, подъезжал грузовик, выносили стулья, тахту… И вот на три месяца мы туда переезжали. И самые сильные впечатления связаны именно со светом, каким-то особым освещением… Мне кажется, то, что я видел, не было только солнечным светом. Собственно, именно поэтому я так и ценю именно этот период своей жизни.

Вообще, люди, вероятно, делятся на тех, для кого самое важное – детство, на тех, для кого важна юность, и на тех, кто знает толк в так называемой взрослости. Я, конечно, из тех, кто больше всего ценит детство, причем совсем раннее: лет до шести, максимум до десяти.

ГОРАЛИК. К разговору про свет: рисовать этот ребенок любил?

ВЕДЕНЯПИН. Рисовать ребенок любил чрезвычайно, но у него плохо получалось, надо признаться. Рисовать красками я не умел совсем. Карандашом чуть лучше получалось. Впрочем, рисунки мои были довольно однообразные: я рисовал портреты и лес: деревья, листики, травинки, что-то такое. Вообще, я с детства любил лес и люблю до сих пор.

ГОРАЛИК. Это дачное наследие?

ВЕДЕНЯПИН. Вероятно, дачное наследие. Я был совершенно очарован всеми этими деревьями, лесом, светом. Да… Вы спросили про рисование, но должен вам сказать, что еще больше я любил лепить. Безумно любил. Я даже ходил в кружок во дворце пионеров, расположенном где-то неподалеку от нашего дома (но все-таки надо было ехать) в замечательном особняке с колоннами, я помню фронтон и подвал, куда мы спускались за глиной. Я всерьез подумывал о том, чтобы стать скульптором. Сильнее было только желание стать клоуном. Дело в том, что я лет в пять-шесть видел в цирке Леонида Енгибарова и был потрясен. Во-первых, его прыжком с зонтиком из-под купола (так начинался его номер) на крохотный кусок брезента, который держали с четырех углов четыре оранжевых униформиста, – наверное, с высоты этот брезент должен был смахивать на почтовую марку. И, во-вторых, его поразительным жонглированием: тем, как он внешней стороной стопы по идеальной дуге забрасывал на голову блюдце, на блюдце – чашку, а в чашку – кусочек сахара… Вот эта фотография сделана во время представления одной из поклонниц Енгибарова… И при этом он был такой тонкости, лиризма человек, такой нежности… Поразительный клоун! Собственно, именно с этого начинается моя любовь к жонглированию. Хотя заниматься жонглированием я стал намного позже – мне было уже за тридцать. Но это потом. А тогда я лепил. Именно в Александровке, на нашей дачной террасе, я примерно в пять лет испытал свое первое, как мне кажется, собственно, поэтическое желание: иметь у себя такую вещь, которая была бы абсолютно свободной и в то же время вполне моей. Откуда возникла такая мечта, я не знаю. Всякие игрушечные человечки меня не устраивали, уж слишком явно они были не живые. Наоборот, собаки, кошки, хомяки, черепахи были слишком явно отдельные, слишком сами по себе… Я делал птиц из пластилина и подвешивал их на нитках, как будто они вылетают из кустов, но тоже было ясно, что никуда они не вылетают, а просто висят. Собственно, вся моя лепка была про то, чтобы передать движение, оживить это все. А потом лет в 15, наверное, я прочитал Мандельштама. Мне дали на машинке перепечатанные стихи в самиздатской книжечке. И вот я ее открыл и прочитал. И был совершенно поражен двумя стихотворениями. И через эти стихи вдруг… Это было абсолютно мистическое переживание, я почувствовал, что я попадаю куда-то, в какой-то космический корабль, и могу внутри него – вот в этих буквах и звуках – парить и вместе с ним куда-то лететь. Но при этом это был все-таки не мой корабль. И дальше естественный ход – надо было попробовать сделать собственный ковер-самолет. Вот так начинаются для меня стихи.