Мама Света — тоненькая, хрупкая, интеллигентная Надежда Львовна — даже семнадцать лет сталинских лагерей не смогли не то что выколотить из нее, но даже поколебать эту ее врожденную интеллигентность — была просто в шоке. Особенно поразило ее, что и кабинет Света, где за старинным, каким-то чудом уцелевшим фамильным письменным столом он сочинял свои критические опусы («Ушла ли романтика?») — тоже был превращен не ведавшей никакого стыда бандершей в обитель разврата.

— В рабочем кабинете писателя! — потрясенно повторяла она.

Сам Свет, да и Зоя тоже, потрясены не были. Они отнеслись ко всему этому происшествию с юмором, с веселым и, я бы сказал, здоровым цинизмом.

И вообще были они тогда веселыми, забубенными ребятами, без всяких предрассудков. Кто бы мог подумать, что вдруг, неведомо как и неведомо откуда, снизойдет на них эта так называемая благодать и они превратятся в то, во что превратились.

— Да, — сказал Фазиль, когда мы отсмеялись, припомнив все комические подробности той давней истории. — Я тут недавно его встретил…

— Ну? — спросили мы, не сомневаясь, что он имеет в виду Света.

Фазиль пожал плечами:

— Просто другой человек. Он стал похож на такого… Ну, на пастора, что ли…

Фазиль вытянул губы трубочкой, пытаясь изобразить эту новую, пасторскую личину бывшего рубахи-парня.

Да, повздыхали мы. Как-то они нас встретят с этими нашими пивными проблемами?

Делать, однако, было нечего. Переполнявшая нас жидкость настойчиво искала дырочку.

Сравнительно быстро найдя дом, этаж и квартиру, мы позвонили. Дверь открыла Зоя. Света, как тут же выяснилось, дома не было. И Слава богу! После лицедейства Фазиля, так талантливо передразнившего его пасторский облик, встречаться с ним нам сейчас не очень-то и хотелось.

А Зоя встретила нас нормально.

Наскоро с ней расцеловавшись, мы — по очереди — посетили сортир. И тут нам сразу стало хорошо-хорошо! И даже показалось, что Зоя наша ничуть, ну ни капельки не изменилась.

Она и в самом деле не изменилась. Слегка изменился только тон, эмоциональный настрой ее речи. В ее голосе звучала теперь какая-то другая музыка. Особенно ясно почувствовалось это, когда разговор зашел (а он, конечно, зашел) о делах религиозных. На эти темы Зоя говорила с нами чуть снисходительно, даже можно сказать — надменно.

Но до религиозных тем дело дошло не сразу.

Когда мы всей гурьбой ввалились в Зоину комнату, мне сразу бросилась в глаза дивной красоты каминная решетка, узорного чугунного литья.

— Зоя! Что это? Откуда это у вас?

Зоя объяснила, что вещь эта (действительно антикварная, можно сказать, уникальная, очень дорогая) принадлежит не им. Владелец этого чуда поставил ее у них временно, отчасти в надежде, что они помогут ему сбыть ее с рук. Я спросил, как дорого стоит эта антикварная вещь. Зоя сказала — девятьсот рублей.