Ого! По-старому это, значит, девять тысяч! (Со времени хрущевской денежной реформы, скостившей с наших денег лишний ноль, прошло, наверно, уже лет пять. Но когда называли какую-нибудь — особенно крупную — сумму в новых дензнаках, мы все невольно прикидывали: сколько же это будет по-старому?)

Отказавшись от мысли о приобретении антикварного чуда и сказав Зое, что у нас, пожалуй, не найдется знакомых, которые могли бы клюнуть на такую дорогую и совершенно при этом не нужную для жизни вещь, мы обратили свои взоры на длинный стол, стоящий у стены, на котором стопками, грудами и просто так, вразброс, были навалены какие-то журналы и книги.

Мимо книг я никогда не мог пройти равнодушно и тут же с жадностью стал их разглядывать и перелистывать. Увы, ни одна из них меня не заинтересовала: все они были, как мне показалось, про одно и то же. Мысленно (для себя) я окрестил рубрику, под которую можно было подверстать названия всех этих сочинений, так: «Господи, помилуй!»

Окончательно убедившись, что Зоины книги и журналы никакого интереса для меня не представляют, я отошел от стола и, усевшись в кресло, стал оглядываться по сторонам. А к столу тем временем подошел Володя Войнович. Взяв в руки какой-то журнал (из той же рубрики «Господи, помилуй!», других там не было и, как я уже убедился, быть не могло), он сказал:

— Зоя, что это?

— Это теоретический, богословский журнал, — тем самым, надменным своим тоном, какой появлялся у нее в разговорах на религиозные темы, объяснила Зоя.

— Он выходит в Москве? — невинно осведомился Войнович.

— Ну да, конечно, — пожала плечами Зоя.

— И в нем тоже, конечно, есть всякие такие статьи — про империализм, сионизм? А? Не может ведь быть, чтобы не было?

— Ты с ума сошел, — сказала Зоя. — Это ведь не «Вестник Патриархии». Там, действительно… А это, я же тебе сказала… Это серьезный теоретический, теософский журнал…

— Не может быть, чтобы в журнале, который издается в Москве, не было ни словечка про американский империализм или про израильских агрессоров, — сказал Войнович.

— Если ты найдешь там что-нибудь подобное, — вспыхнула Зоя, — я заплачу тебе тысячу рублей новыми деньгами!

Войнович, полистав журнал, сразу же нашел и, торжествуя, зачитал вслух несколько фраз в духе знаменитой песни Галича: «Израильская военщина известна всему свету…»

Мы радостно заржали.

— Тысячу рублей новыми деньгами мы у тебя требовать не будем, — сказал я Зое. — Тем более что таких денег у тебя все равно нет. А вот решеточку эту антикварную, пожалуй, с собой унесем.

Поиздевавшись еще немного над слегка все-таки смутившейся, обескураженной Зоей, мы добродушно расцеловались с нею и ушли. И по дороге домой долго еще ликовали по поводу того, как ловко прищучил Войнович нашу надменную подругу, каким безошибочно метким и точным ударом он сбил с нее спесь.