Добавьте к этим “философствованиям” другую черту его речевого портрета – постоянные шутки и “розыгрыши”, остроумие которых остается под большим-большим вопросом. Добавьте экстраординарную соматическую – наводящую на мысль о том, что, возможно, лучше всего было бы рассматривать этого человека через оргстекло, – подвижность. Может быть, на самом деле Гагарин вовсе не был таким уж привлекательным, каким пытался представить его официальный советский канон?
Может быть.
Возвращаясь к пресс-конференции в Нью-Йорке.
На самом деле, то, что сейчас кажется катастрофой, тогда никоим образом так не выглядело. Судя по газетным отчетам, никто из журналистов не ушел с этой пресс-конференции разочарованным – не более, чем обычно, по крайней мере. Смех и аплодисменты кажутся издевательскими – но они вовсе не издевательские. Впервые было произнесено что-то конкретное – что у СССР есть лунная программа и по ней кто-то готовится (пусть даже все это было неправдой). И разоблачения британского астронома вовсе не были убийственными – он мог заявлять все что угодно, а тем временем один за другим советские корабли удачно стартовали в космос; Гагарин знал об этом – и всего лишь проявил свою обычную сдержанность.
Прессу больше интересовало, правда ли, что Терешкова помолвлена с кем-то из космонавтов и вот-вот выйдет замуж – и если да, то за Андрияна Николаева или за Павла Поповича? Никто и не ждал от Гагарина остроумия и откровений – журналисты всего лишь надеялись, что он хоть чуточку проговорится, потому что завеса секретности была настолько плотной, что прогнозировать следующие шаги СССР в космосе не было никакой возможности. Именно поэтому реплики Гагарина, искрометные или вялые, в любом случае воспринимались как откровение – хотя бы и двусмысленно-пифийское.
Гагарин и Терешкова продолжали быть триумфаторами. Их визит в Мексику оценивался страшно нервничающими американцами, которым Советы лезли непосредственно в подбрюшье, как “феноменальный пропагандистский успех для Советского Союза” [56]; причем прием был, по характеристике