Гагарин регулярно подписывал гневные петиции, да и сам снимал стружку с американских империалистов, китайских “любителей опасных авантюр” и прочих политических оппонентов СССР – но скорее на манер рабочих тамбовского завода из песни Высоцкого: “давите мух, рождаемость снижайте, уничтожайте ваших воробьев”.

Для военного пилота он успел сделать впечатляющую политическую карьеру, однако значимость политической деятельности Гагарина не стоит преувеличивать: никакого участия в принятии решений в ключевые моменты 1960-х – возведение Берлинской стены, Карибский кризис, снятие Хрущева – Гагарин не принимал. Он летал на своем, четко прописанном эшелоне, занимаясь представительской и мобилизационной работой: разовые выступления на слетах, конференциях, открытых собраниях, юбилейных торжествах, деловых встречах с аппаратом генералов и офицеров ГлавПУРа, Министерства иностранных дел, в посольствах, с военным атташатом и т. п. Мероприятия, на которых его почему-то не оказывалось, были обречены на мгновенное забвение – зато туда, куда он обещал хотя бы просто заглянуть, набивались толпы – с твердым намерением рассказывать об этом моменте внукам и правнукам.

Рутинная “общественная нагрузка” подразумевала циркуляцию по разного рода комсомольским кабинетам и участие в сессионной и представительской деятельности в качестве депутата Верховного Совета СССР (шестого и седьмого созывов). Каким бы опереточным учреждением ни был советский парламент, Гагарину, хочешь не хочешь, приходилось отрабатывать статусные привилегии. В Звездном городке, в специальном здании, где космонавты-депутаты встречаются с “трудящимися”, у Гагарина была комната с табличкой на двери “Гагарин Ю. А. Второй и четвертый понедельник с 17–30 до 18–30”. Разумеется, далеко не всякий трудящийся мог проникнуть в Звездный городок и припасть к ногам Гагарина – но правда и в том, что волонтерская деятельность Гагарина не ограничивалась только приемными днями.

По сути, Гагарин был омбудсменом – хотя сам не знал об этом, потому что ни должности, ни даже слова такого в Советском Союзе не было. Благотворительность и защита элементарных гражданских прав – называя вещи своими именами – были его постоянным занятием, причем занимался он этим больше, чем космосом, политикой, женщинами и раздачей автографов. Повторимся: СССР 1960-х годов был страной, не слишком приспособленной для комфортного существования, там не хватало очень многих вещей, и этот дефицит мог быть очень болезненным для тех, кто не принадлежал к элитам[68].

Гагарин же, уникальным образом, получив доступ в консьюмеристский рай, сохранил связи с “обычными людьми”, и при этом влиятельность его на этом, не политическом уровне была сопоставима с возможностями президента США: он мог “выбить” вам все что угодно, от кожаного футбольного мячика до квартиры в Москве. Собственно, большинство историй о Гагарине в 1960-е – это именно сюжеты о его участии в перераспределении тех или иных товаров и благ. Модель везде одна и та же: чего-то не было и не предвиделось в ближайшие годы – на горизонте нарисовывается Гагарин – с его помощью появляются контрамарки в театр, лекарства, вагон цемента, обувь, одежда, асфальтовая дорога, запчасти, спортинвентарь. Инженеры королёвского КБ эксплуатировали популярность Гагарина, когда им нужно было надавить на смежников. “Земляки” – клушинцы, гжатцы, смоляне – полагали себя вправе просить Гагарина о постройке детских садов, агроферм, кинотеатров и поликлиник. Рабочие заводов, где он отродясь не был, обращаются к нему с просьбами об улучшении жилищных условий – и он находит время написать тамошним начальникам, чтобы те помогли с обменом квартиры; и они помогали. Не слетавший пока еще космонавт Горбатко просит его написать письмо в автосервис, чтобы ему починили разбитую в аварии машину, и Гагарин пишет [60].