Между тем “с высокой степенью вероятности” не означает “наверняка”: в этой книге мы пытались показать, что Гагарин был необычным, труднопрогнозируемым человеком и он в самом деле стремительно эволюционировал интеллектуально; и если уж вы сообразили, что группа “Любэ” может показаться синонимом пошлости – то и у него хватило б на это ума; даже и не сомневайтесь. Другое дело, что тогда как, столкнувшись со свинцовыми мерзостями российской действительности, большинство тонко чувствующих людей без труда находят оправдания для моральной паники, Гагарин склонен был копировать одного из своих учителей, Фридриха Артуровича Цандера, который, когда ему становилось “окончательно плохо”, сжимал себе руками голову и исступленно твердил: “На Марс, вперед, на Марс, на Марс!” [9].

Обрюзгший или по-юношески стройный, Гагарин обречен был представлять государство в любой актуальной форме – социалистическое, агрессивно-либеральное, монопольно-капиталистическое, “суверенную демократию” или конфедерацию швейцарского типа; отделенное от Запада Берлинской стеной – или соединенное с ним трубопроводом с максимальным диаметром. В том, что на Гагарине паразитировал бы любой из кремлевских режимов, можно не сомневаться; он ни при каких обстоятельствах, ни при каком устройстве общества не был бы аутсайдером; вопрос лишь в том, мог ли бы он стать именно центральным, руководящим элементом этой системы – или скорее пассивно примагничивался бы к ней. В любом случае отношения Гагарина с государством не выглядели как противостояние бесчеловечной машине, высасывающей из живого человека душу. Разумеется, нет; это был симбиоз, и он пользовался всеми плюсами партнерского статуса.

Пользовалось своим симбионтом и государство; ведь, конечно, не только СССР повезло с Гагариным – но именно власти, прежде всего. Благодаря Гагарину на какое-то время власти удалось нагрузить население Общим Проектом – космосом, причем персонифицировать и гуманизировать идею космоса. Космос стал так же притягателен, симпатичен и открыт, как вот этот конкретный человек, такой же, в перспективе, “наш”, “свой”, как он. Власти удалось привязать национальную идентичность к возможности совершать космические полеты; связать в сознании людей доступ в космос – и судьбу человечества в целом, да еще и национальную безопасность, экономическое развитие и будущее отечественной науки.

После того как Гагарин погиб, от “народа” отдалился не только космос, но и власть; и то и другое выглядело как холодное потенциально травматичное для психики пространство, от которого ничего хорошего не жди.