И было еще у парня за душой то, о чем он никому ничего не говорил, — страсть «складывать» стихи. Он имел толстую, подаренную отцом (отнюдь не для писания виршей) тетрадь, наполовину заселенную стихами. Разумеется, пока еще слабыми и наивными.

Колеса бойко и очень мирно отсчитывали километры, но для парня этот мирный счет был фактически уже военным. Юноша ехал навстречу войне, ехал прочь от дома, ехал с душевными надеждами и тревогами, которым менее чем через год суждено было потухнуть и опрокинуться, уступив место великой тревоге — общенародной тревоге войны…

Толя, правда, не сразу понял масштабы той неожиданной и такой жестокой беды. И если бы вдруг свершилось маленькое чудо — нашлась сейчас та общая тетрадь, утерянная в сорок втором вместе с котомкой где-то при переезде из Борисоглебска в Мелекесс, владелец ее, которому ныне уже под пятьдесят, как огнем, обжигался бы строками, написанными по горячим следам первых шагов войны. Обжигался бы их наивностью, их трескучей, шапкозакидательской уверенностью в быстрой победе. Формула «малой кровью, могучим ударом», к сожалению, абстрактная и слишком пропагандистская, все еще жила и производила работу. И, наверное, много, много таких, как этот парень с Брянщины, расшибали тогда об эту формулу свои юношеские надежды.

Из обломков этих надежд и представлений вырастало уже то настоящее, что делало юнцов гражданами и бойцами. Медленно, но верно наполнялись ненавистью и суровостью все резервуары души и сердца.

Во второй тетради, стихи из которой легли позднее на стол Литературного института имени А. М. Горького, парень с Брянщины был уже иным. Вернее, иным было его восприятие войны и жизни в целом. Об этом превращении он скажет почти через двадцать пять лет коротко и недвусмысленно:

Конечно, разбило не сразу. Для этого парню потребовалось многое увидеть, через многое пройти самому. Потом все станет проситься на бумагу — и в публицистические статьи, и в рассказы, и в стихи, и в повести. А пока что память впитывала все, что доводилось видеть.

Первые бомбардировки Воронежа. На всю жизнь осталось перед глазами: полузадымленный выходящий к вокзалу и… падающий угловой дом. Одна его стена чудом удержалась, но вот новый взрыв — и по ней, каменной, но беспомощной, будто побежали сверху вниз черные ручьи-трещины.

Парню все это запомнилось. Наверное, потому, что увиделось впервые. И запомнилось так, что свой первый рассказ он начал с описания этой падающей стены.

Иногда пишущих спрашивают: насколько биографично ваше творчество? Трудный вопрос. Биографичность в произведении писателя конечно же не только присутствует — она попросту естественна.