– Знаешь, иногда смотришь на человека и видишь, что за ним стоит целая история. Огромный том интригующей книги. Он один из таких. Я не знаю, что там за книга, но уверена, что она очень интересна.

И тут этот мужчина снимает пальто, встает, берет в руки трубу и врубает соло. Поверх всей остальной мелодии. Музыканты тотчас подключаются, и весь этот джаз несется уже совсем в другом направлении. По сумасшедшему руслу опасной реки.

Весь остальной бар для меня исчезает. Мое тело как будто воспарило от старого кожаного дивана, всего на сантиметр, что было незаметно другим, но очевидно мне.

«Собери всю мозаику людей», – написал мне в блокноте мой друг Лис в последнюю ночь, когда мы с ним виделись.

За день до этого нам в последний раз удалось поговорить по душам, в Жуковском. На улице уже светлело. Мы сидели в запотевшей машине и обсуждали, как скучно нам стало жить. Когда судьба свела нас в мае 2012-го – мы сошлись на безудержном интересе к жизни и людям в частности. Прошло три с половиной года. И за это время типажей, которых мы не встречали, становилось все меньше и меньше.

– Любой человек, – говорит мне мой Лис, – это 23 процента Сережи, десять – Кирилла, двенадцать – Наты. Просто я уже нашел по ходу все единичные кирпичики, из которых можно любую личность собрать. Может, я встречу еще пару-тройку кирпичиков в другом человеке когда-нибудь… Но это как, знаешь, вот нашла ты песню. Обожаешь ее. Слушаешь, слушаешь. И наступает момент, когда ты понимаешь, что, наверное, еще пару раз ты ее послушаешь и на этом все.

Я прекрасно понимала, о чем он. Этот синдром давно поразил нас обоих.

Поэтому сейчас мои глаза горели. Вот он, новый кирпичик. Я смотрела на трубача, как смотрит обезумевший коллекционер бабочек на самый редкий экземпляр. У него уже висит на стене пустая рамка. У него готова булавка. И вот она, синекрылая, та самая, какой в его коллекции еще нет.

I must have it. Я замерла и больше не могла оторвать от него взгляд. Между тем музыканты исходили третьим потом, а те двадцать человек, что дошли до бара в вечер понедельника, уже отбили себе все ладони.

Мой неадекватный энтузиазм действовал на искушенного жизнью Дэниела так, как действует на взрослого игрушка детства, найденная случайно спустя столько лет в родительском шкафу.

– Как тебе удается так радоваться жизни? – с искренним восхищением спросил он.

– Как можно ей не радоваться?

– Когда будет перерыв, позову этого трубача покурить с нами травы на улице.

– Ты думаешь, он согласится?

– Почему нет?

Я стала, затаив дыхание, ждать перерыва. Доиграв очередной сет, один из музыкантов, с самой большой трубой и животом, вытирая пот со лба и снимая шляпу, сказал: