Я глухо ударилась спиной о бетонную плитку, чудом не пробив себе голову, но задев солнечное сплетение, и сразу начала задыхаться. Из меня выходили ужасные, не похожие на звук человеческого голоса стоны. Леля подбегает с криками, Леша держит мою голову, повторяет: «Тихо, тихо…» Я вспоминаю уроки ОБЖ и понимаю, что он делает это на случай сломанной шеи или спины… Первый глоток воздуха, когда его наконец удается сделать минуты две спустя, кажется самым сладким. Я сворачиваюсь в клубок, пытаясь отдышаться. Где-то в ходе полета я успела распороть себе руку. Теперь на ней красовалась красная линия в форме серпа. И все-таки цель была достигнута. Теперь мне было больно не только внутри, и оттого почему-то стало лучше. Леша, как только понял, что я буду жить, исчез в поисках аптеки и, вернувшись, перебинтовал мне руку. Я мало что понимала, но идти могла с трудом. Леля не могла поверить, что я осталась жива, и продолжала сходить с ума. Леша же посчитал мое падение своей виной и настоял на том, чтобы отвезти меня к себе на байке и убедиться, что я в порядке. Я согласилась.

Находясь у него дома, я зашла в ванную, обнаружила на заднице синяк, по форме и размеру похожий на Южную Америку, и засмеялась. Леша делил квартиру со своим другом. Его комната больше походила на музыкальную студию. Половина пространства была заставлена инструментами и оборудованием, а подоконник отведен под винил; во всем остальном присутствовал полный минимализм. Коллекция винила была воистину эпичной. На его полках жила компания из потрясающих людей – от Фрэнка Синатры до Эми Уайнхаус. Леша умудрялся находить пластинки первого пресса, то есть вышедшие первым тиражом.

– Тут дело не в качестве звука, – объяснял он. – Иногда переиздания звучат лучше, но чертовски приятно иметь пластинку Led Zeppelin, которую слушали уже в 69-м году.

Я, как старая хиппарка, готова была целовать эти старые, потрепанные временем диски, словно иконостас.

В углу комнаты красовалось одиннадцать электрогитар. Вместе взятые, они стоили, наверное, столько же, сколько вся эта квартира. Заработав на довольно необычном и не совсем легальном бизнесе, Леша смог прожить еще несколько лет, не отказывая себе в слабостях.

– Расскажи мне про свои гитары… – попросила я, уставившись на его сокровища. Я знала, что каждая из них для него как девушка – со своей историей и причиной, почему он влюбился.

– Вот эта, – он достал бежевую гитару с леопардовыми вставками и старым кожаным ремешком. – Именной телекастер Принца, японская компания H. S. Anderson сделала его личную модель. Я мечтал лет десять о ней. В день его смерти я был так опустошен, что начал гуглить эту гитару, увидел объявление в Москве и, не думая, сразу же купил. А вот эту сделал протестантский священник Drew Walsh, он реально в своей церквушке во Флориде освещает каждую гитару, сам мне рассказывал. Это гитара фирмы Manson, компании чувака, который делает все инструменты для Мэттью Беллами из Muse. У нее еще есть штука, которая сама заставляет ее петь, sustainer называется. Можно просто слушать, как она тихо подвывает… Корпус этой сделан из ящика из-под кока-колы, а вот этой резонаторной сучки – из бронзы… Но самая ценная для меня вот эта… – он достал белый телекастер. – Назвал ее Марла за то, что она приехала ко мне вся прокуренная. Реально, после нее руки нужно было мыть с мылом, чтобы запах сбить. Наверное, моя самая большая гитарная удача, купил ее баксов за 600 на каком-то гаражном аукционе со всяким хламом вроде фарфоровых сервизов, но звучит она на миллион. Никогда не знаешь, где встретишь ту самую…