Какую бы неуверенность в себе и нерешительность ни ощущал Микеланджело, приступая к работе над фасадом Сан-Лоренцо, они исчезли к поздней весне 1517 года. 2 мая он жизнерадостно, не без самонадеянности писал Буонинсеньи: «Дело в том, что я решаюсь взяться за фасад Сан-Лоренцо, с тем чтобы он своей архитектурой и скульптурой стал зеркалом всей Италии». Он больше не намерен был терпеть никаких соавторов. Он хотел и даже требовал, чтобы ему предоставили полный контроль над строительными работами: «Нужно, чтобы папа и кардинал быстро решились, хотят ли они, чтобы я его делал, или нет»[815].

В его тоне сквозят надменность и самоуверенность, но к ним примешивается и горечь. Микеланджело предложил общий бюджет в тридцать пять тысяч дукатов, гигантскую сумму, соответствующую архитектурным масштабам проекта, и предварительно оценил время работы в шесть лет. Он соглашался оперировать только круглыми суммами: «Счетов же вести я не умею и не смогу подвести конечного итога расхода иначе как по количеству кусков мрамора, которые будут мною сданы»[816]. Не мог он заботиться и об экономии незначительных сумм: «К тому же, так как я уже стар, мне не к лицу терять столько времени, чтобы уберечь для папы двести или триста дукатов на этот мрамор…»[817]. Микеланджело только что исполнилось сорок два.

Изображения мраморных блоков для строительства фасада Сан-Лоренцо. 1516–1520

Сколь бы высокомерны ни были выдвинутые Микеланджело условия, кардинал и папа приняли их, не без насмешливой оговорки: от их внимания-де не ускользнуло, что общая смета работ, с точки зрения Микеланджело, возросла с двадцати пяти до тридцати пяти тысяч дукатов[818]. Буонинсеньи же сухо осведомился: неужели Микеланджело передумал и теперь ему видится более роскошное украшение фасада или он ошибся в подсчетах расходов изначально? Микеланджело довольно небрежно объяснил: «После того как я Вам писал последний раз, я не смог заняться моделью, как Вам это обещал в письме; писать о причине было бы слишком долго». Впрочем, модель он «набросал из глины совсем крохотную, чтобы здесь ею пользоваться. Хотя она и закручена, как жареная оладья, я хочу послать Вам ее во что бы то ни стало, с тем чтобы все это не выглядело мошенничеством»[819]. Нетрудно понять папу и кардинала, которые полагали, что просто обязаны взглянуть на модель, дающую должное представление о невероятно дорогостоящем проекте.

К этому времени Микеланджело успел отодвинуть в сторону потенциальных соавторов, которые могли бы сотрудничать с ним в создании фасада. Баччо д’Аньоло принял свою судьбу безропотно. Во время пасхальных празднеств, выпавших на 22 апреля, он поймал за пуговицу Буонаррото Буонарроти и разразился долгим монологом, стремясь оправдаться в его глазах. Совершенно очевидно, что он хотел сохранить с Микеланджело дружеские отношения[820]. Этого нельзя сказать о Якопо Сансовино, уверенном, что именно ему было поручено вырезать рельефы для фасада. Он прослышал, что его отстранили от этой работы, возможно передав ее Баччо Бандинелли. Более молодой и, соответственно, более уступчивый, Бандинелли мог согласиться просто выполнить рельефы по эскизам Микеланджело.