Следователь Губинский, с которым у нас были идеологические разговоры, осведомил меня о том, что, если я покину Родину, «Россия ничего не потеряет». «А вы, стало быть, – спросил я, – мои книги читали?» «Нет», – не моргнув глазом, ответил он. Я ему говорю: «Как же вы судите о человеке? Вы решаете судьбу русского писателя и ни одной книги его не прочитали». «А мне это не нужно», – твердо так он мне ответил. Он был 1943 года рождения. Я его задел сильно. У меня квартира, видимо, прослушивалась. Я, вернувшись с допроса, сказал Наташе, что мой следователь, похоже, от дезертира родился: от кого же еще мог ребенок родиться в 1943 году? Так что на следующем допросе он ввернул, что его отец был политруком пулеметной роты и погиб при форсировании Днепра. Я его спросил, в какой же армии он был: «Ну, я не помню, какая там была армия…» Я ему сказал на это: «Если бы мой отец погиб при форсировании Днепра, я бы точно помнил, в какой он был армии». На это он ничего не ответил, но весь позеленел (ГВ).
Следователь Губинский, с которым у нас были идеологические разговоры, осведомил меня о том, что, если я покину Родину, «Россия ничего не потеряет». «А вы, стало быть, – спросил я, – мои книги читали?» «Нет», – не моргнув глазом, ответил он. Я ему говорю: «Как же вы судите о человеке? Вы решаете судьбу русского писателя и ни одной книги его не прочитали». «А мне это не нужно», – твердо так он мне ответил. Он был 1943 года рождения. Я его задел сильно. У меня квартира, видимо, прослушивалась. Я, вернувшись с допроса, сказал Наташе, что мой следователь, похоже, от дезертира родился: от кого же еще мог ребенок родиться в 1943 году? Так что на следующем допросе он ввернул, что его отец был политруком пулеметной роты и погиб при форсировании Днепра. Я его спросил, в какой же армии он был: «Ну, я не помню, какая там была армия…» Я ему сказал на это: «Если бы
отец погиб при форсировании Днепра, я бы точно помнил, в какой он был армии». На это он ничего не ответил, но весь позеленел
Владимов жил в постоянном и изматывающем страхе за Наташу. Объясняя свое решение эмигрировать, он сказал мне:
Если бы я был один, я бы ни за что не уехал. Я хотел жить в своей стране, я хотел быть «там, где мой народ, к несчастью, был». Но я был уверен: знай Ахматова, что ее сын окажется в ГУЛАГе, она бы эмигрировала. Рисковать Наташей я никак не мог, не хотел, не имел права и ни за что бы не стал (ГВ).
Если бы я был один, я бы ни за что не уехал. Я хотел жить в своей стране, я хотел быть «там, где мой народ, к несчастью, был». Но я был уверен: знай Ахматова, что ее сын окажется в ГУЛАГе, она бы эмигрировала. Рисковать Наташей я никак не мог, не хотел, не имел права и ни за что бы не стал (ГВ).