4 января 1983 года на допросе в КГБ, связанном с делом Бородина, подполковник А.П. Губинский поставил Владимову ультиматум, требования которого изложены в письме Ю.В. Андропову от 12 января 1983-го:
Он объявил, что «расшифрована» моя переписка. Я зачастую подписи не ставил или ставил не свою и передавал через туристов. Губинский сказал, что признана моя машинка, мой характер печати, что у них все «идентифицировано». И он готов «выделить» мое дело из дела Бородина, и составить на меня отдельное уголовное дело, если я: 1. не назову все свои связи; 2. не обязуюсь письменно не заниматься больше антигосударственной деятельностью; 3. издаваться на Западе только официально и отдавать государству полученные от западных изданий деньги (4/166).
Он объявил, что «расшифрована» моя переписка. Я зачастую подписи не ставил или ставил не свою и передавал через туристов. Губинский сказал, что признана моя машинка, мой характер печати, что у них все «идентифицировано». И он готов «выделить» мое дело из дела Бородина, и составить на меня отдельное уголовное дело, если я: 1. не назову все свои связи; 2. не обязуюсь письменно не заниматься больше антигосударственной деятельностью; 3. издаваться на Западе только официально и отдавать государству полученные от западных изданий деньги (4/166).
О выполнение этих условий не могло быть и речи. Срок на размышление был дан до 20 января. Владимовы советовались со всеми друзьями, считавшими, что ультиматум очень серьезный, и нужно использовать любую возможность, чтобы уехать.
Допросы продолжались.
Следователь Губинский, с которым у нас были идеологические разговоры, осведомил меня о том, что, если я покину Родину, «Россия ничего не потеряет». «А вы, стало быть, – спросил я, – мои книги читали?» «Нет», – не моргнув глазом, ответил он. Я ему говорю: «Как же вы судите о человеке? Вы решаете судьбу русского писателя и ни одной книги его не прочитали». «А мне это не нужно», – твердо так он мне ответил. Он был 1943 года рождения. Я его задел сильно. У меня квартира, видимо, прослушивалась. Я, вернувшись с допроса, сказал Наташе, что мой следователь, похоже, от дезертира родился: от кого же еще мог ребенок родиться в 1943 году? Так что на следующем допросе он ввернул, что его отец был политруком пулеметной роты и погиб при форсировании Днепра. Я его спросил, в какой же армии он был: «Ну, я не помню, какая там была армия…» Я ему сказал на это: «Если бы мой отец погиб при форсировании Днепра, я бы точно помнил, в какой он был армии». На это он ничего не ответил, но весь позеленел (ГВ).