Он отметил излишний антропоморфизм, потому что изображалась не столько собака, сколько вохровец в собачьей шкуре. Это ему не очень понравилось, и он предложил этот рассказ несколько «особачить», как он выразился, то есть побольше внести туда живого пса: «Проникните в собаку, в ее трагедию, в ее мир…»

Пока я «особачивал», прошел год-полтора примерно. За это время сняли Хрущева, и закрылись ворота для лагерной темы. Ничего нельзя было больше в «Новом мире» о лагере печатать, и Твардовскому осталось только развести руками. Так появился второй вариант. Интересно, что в самиздате он не нашел пристанища, так как рынок был уже забит первым. И когда говорили, что есть новый, никто не хотел его опять переписывать. Второй был лучше, но поражающего действия первого тиража он не имел.

Таким образом эта повесть долежала до 1974 года, когда издательство «Посев» меня нашло и предложило ее опубликовать.

ЛК: Следующий вопрос – тамиздат. Когда ты столкнулся с тамиздатом и как рассматриваешь соотношение тамиздата и самиздата и в своем опыте, и в литературном процессе?

ГВ: Тамиздат – понятие, которое вступило в русскую литературу сразу после Октябрьской революции. Сразу же стало ясно, что какие-то писатели в России печататься не могут. Поэтому в первые же годы советской власти возникла проблема тамиздата. С точки зрения читателя, и Бунин, и Куприн, и Бердяев, Ремизов, Пильняк – все это был тамиздат.

В возрасте двадцати шести лет я наблюдал уход большого писателя в тамиздат. И я лично столкнулся с этой проблемой, еще когда работал в «Новом мире», и у меня в редакционном столе долго лежал роман Пастернака «Доктор Живаго». Начальство колебалось: печатать не печатать, давайте подождем. В конце концов, вернули рукопись Пастернаку. В 1957 году, когда в Москве проходил IV Всемирный фестиваль молодежи и студентов, пришел член редколлегии Борис Лавренев и стал рассказывать, что Борис Пастернак передал рукопись своего романа некому Фельтринелли, итальянскому коммунисту, издателю, который снял копию и уже объявляет о том, что он будет печатать по-русски.

Почему-то Борис Лавренев – человек добрый (не злой, по крайней мере) – очень зло и язвительно говорил об этой истории. Помнится такая фраза: «Если Пастернак не понимает, что это не шуточки, то не будет больше Бориса Пастернака».

Все настроились сразу против Пастернака – такая была реакция, против него. И я думаю, что поэтому, когда возник скандал с исключением, это судилище, там участвовали люди, от которых трудно было бы этого ожидать: Борис Слуцкий, Вера Панова, Владимир Солоухин, да и сам Сергей Сергеевич Смирнов в этом грязном деле принимал участие. Список ораторов был довольно пестрым.