[Там же: 108]

В письмах Охапкина содержится немало советов Кузьминскому относительно готовящейся Антологии. Один из них звучит для представителя поэтов «второй культуры» неожиданным: включить в состав Антологии не только нонконформистов, но и конформистов (правда, с соответствующей пометой)[569]. Свою позицию Охапкин поясняет стремлением «всё и всех примирить и воссоединить. <…> Ну, сам понимаешь, и фамилия моя обязывает и душа русского человека» [11: Л. 27].

Полагаю, что это суждение Охапкина, в традиции «терпимости к еретикам», основано на восприятии им учения преподобного Нила Сорского, возрождению идей которого в русской культуре XIX века были посвящены статьи Д. Григорьева «Достоевский и религия» [Григорьев 1961] и «Достоевский в русской церковной и религиозно-философской критике» [Григорьев 1968]. О знакомстве Охапкина с этими работами свидетельствует одно из его писем к астроному Козыреву: в нем поэт сообщает, что советовался с о. Дмитрием относительно своей поэмы «Испытание Иова», а именно допустимости данной им трактовки библейского текста. Охапкин делится с Козыревым радостью о полученном одобрении и знакомит его со взглядами о. Дмитрия на религиозную составляющую романов Достоевского:

Мои сомнения рассеял вчера один профессор из университета в Вашингтоне. Он там преподает творчество Ф. М. Достоевского и написал великолепную статью о нем. В этой статье он защищает нашего великого писателя от нападок на него суровой псевдохристианской и антихристианской критики[570]. Там же он замечательно задушевно выводит христианское миросозерцание Федора Михайловича через традиции Нила Сорского в противовес традиции Иосифа Волоцкого[571] и указывает истинно православное происхождение взглядов Достоевского на мир, называет его провозвестником нового христианства – религии любви и свободы, и даже уподабливает его великим святым отцам нашей церкви, а его литературу святоотеческой письменности. А главное, он подчеркивает в творчестве Достоевского его страстную проповедь Богочеловеческого отношения к жизни и обличение человекобожеского дерзновения гордых мира сего[572]. Так вот, этот профессор – Дмитрий Дмитриевич Григорьев. Он – священник, и служил, как это ни удивительно, за праздничной обедней в нашей Лавре на Троицу. Бог привел познакомиться с ним и беседовать целый вечер. Я сообщил ему о своих сомнениях по поводу моего сочинения и прочел ему это мое сочинение, как на исповеди. Мне было тем более важно выслушать мнение не только знатока творчества Достоевского, но и священника в высшей степени богословски образованного и глубоко благочестивого. Он с большим волнением слушал, потом посмотрел и саму рукопись, и в результате поздравил меня с духовной победой и с удавшейся поэмой. Вот результат моей внутренней жизни за последнее время[573].