Хорошо помню, как он ждал эту статью. Электронных коммуникаций тогда не было, и я с отпечатанной рукописью пришла к нему домой. Он начал читать – и выражение лица у него стало прямо как у обиженного ребенка. Я спрашиваю: «В чем дело, что не так?» Он говорит: «При чем здесь „Голубая Роза“? Я сам по себе, не имею к ним никакого отношения». Словом, он ужасно обиделся, расстроился, нам с Ольгой Максаковой пришлось его утешать. Я ему объясняла, что нет ничего дурного в этом сравнении и ничего дурного в этой традиции – наоборот, она прекрасная, редкостная, и воспринимается сейчас как новое пластическое открытие. Вдвоем нам с трудом удалось его утешить, он стал читать дальше, где было уже только про него, где был анализ его конкретных произведений, – и тут он немного успокоился. На всю жизнь запомнила ту его растерянность. Он же добрый был человек и эмоционально очень открытый, непосредственный. Мы его с Олей все же убедили, что быть причисленным именно к этой традиции – достойно его. И статья была опубликована в изначальном виде, он не изменил ни одной буквы.

Читатель и сам может сделать вывод, что тогдашняя реакция Ларина, при всей ее вроде бы схожести с уязвленным честолюбием, на самом деле говорит о другом. И больше всего о том, что Юрий Николаевич чрезвычайно дорожил автономностью и уникальностью своего творческого процесса. Подразумевая, в частности, что не велика важность, если кто-то выглядит чем-то на него похожим – или наоборот, он сам вдруг чем-то похож на кого-то. Это не имеет значения. Главное, что в работе он опирается только на личный опыт и движется только по собственным азимутам. В силу чего, как принято формулировать у литераторов, любые совпадения следует считать случайными. И пусть даже те художники, с которыми тебя сравнивают, сами по себе прекрасны и заслуживают исключительно лестных отзывов, но они внутренне другие – с иными установками, целями, навыками, пристрастиями. Так что сопоставление с ними заведомо некорректно и нерелевантно.

Такая авторская позиция отнюдь не бесспорна, но она объяснима и простительна. А в целом – стратегически, исторически, – кто же более прав в оценке места и значения того или иного художника в истории? Он сам, или его проницательный коллега, или условный искусствовед, или условный меценат, или еще более условный «широкий зритель», с помощью патетической риторики иногда дорастающий до звания «народа»? Или же действительно только свободный рынок «все расставляет по своим местам»? Как ни странно, любой из этих ракурсов может оказаться решающим, а любая из версий – рабочей, эффективной. И по отдельности, и в сочетаниях. А может и вовсе ни одна не процвести. Универсальных схем не бывает, причем те, что преподносятся в качестве таковых, изживают себя особенно быстро. Считать же по-настоящему справедливым и предельно объективным лишь один из этих ракурсов, напрочь отрицая роль остальных – значит, оказаться в плену иллюзий, какого бы они происхождения ни были.