Влиял ли кто-то еще? Если докапываться до мелочей и возводить смутные догадки в статус крепких версий, то, пожалуй, наберется около полутора десятка кандидатов. Даже не отдельных лишь персон, а еще и целых исторических направлений. Например, Ларину в отзывах на его акварельные работы иногда приписывали влияние китайской живописной традиции, хотя сама по себе акварель, используемая по прямому назначению, вроде не должна бы восприниматься в качестве маркера именно «китайскости». Ну и шире: поиск влияний – это ведь по-своему безотказный алгоритм, поскольку не бывает художников, которые бы совсем ничего не почерпнули для себя в искусстве прошлого и напрочь бы игнорировали всех современников. Какие-нибудь влияния всегда обнаружатся, пусть даже от обратного. Однако и при полнейшей даже верности таких наблюдений главным все равно останется вопрос: а что эти влияния в итоге и в сумме дают художнику?

В отношении Юрия Ларина ответ напрашивается сам собой: дают индивидуальную свободу. Он ничего не заимствовал напрямую, а значит, и не впадал в зависимость от чужих приемов. То, что привносилось им в свою живопись «со стороны», никогда не служило той же самой задаче, какая была у «прототипа». Что-то из этого вскоре отпадало как не оправдавшее ожиданий, другое трансформировалось до неузнаваемости, третье настолько вплеталось, въедалось в структуру живописи, что уже и не воспринималось в качестве привнесенного извне.

Так и формируется собственный почерк в искусстве. Возможно, не во всяком искусстве, но в изобразительном – вроде бы да, именно так. Это если оставить, конечно, в стороне соображения насчет необходимости и неизбежности предельно революционного, скачкообразного его развития… Так или иначе, Ларин не принадлежал к радикальным реформаторам искусства, и принадлежать не планировал. А вот собственный почерк у него был – и даже нечто большее, чем почерк. В работах как минимум трех с половиной последних десятилетий его жизни по сути незачем искать следы посторонних влияний. Не то чтобы они там стерильно отсутствовали, просто занятие бессмысленное. Перед зрителем всегда предстают произведения Ларина и никого другого, сразу же видно. Ольга Яблонская в ходе нашего с ней разговора очень емко и внятно это артикулировала: «В его работах много разного, но нет ничего чужого».

Довольно любопытно, что Юрий Николаевич, прекрасно осознавая роль такого механизма в своей художественной эволюции, все же ревниво и даже слегка болезненно относился к любым попыткам прочерчивать возле себя параллели или искать аналогии. Эти попытки он почему-то расценивал как подспудное (может быть, и безотчетное) желание умалить его значимость как живописца. Быть поставленным в некий ряд означало для него сделаться «рядовым», одним из дежурного списка. Пусть лучше вообще не признают, чем признают «иллюстрирующим тенденцию» или «поддерживающим традицию».