Тема влияний, явных или гипотетических, неизбежно смыкается с вопросом о месте художника в истории искусства. Не в том даже смысле, великий ли он творец или только выдающийся, а хотя бы с позиций очерчивания «ареала обитания» – где его разумнее всего искать любопытствующим, чтобы не тратить время и силы на безрезультатные блуждания. Однако и такому дискурсу Ларин не очень склонен был поддаваться.

По этому поводу как раз у Ольги Яблонской есть замечательный и симптоматичный рассказ – прямиком из жизни:

Как-то Юрий Николаевич попросил меня написать статью. И я ее написала. А искусствоведы же не могут не систематизировать и не «пристроить» художника в какую-нибудь традицию. Поэтому я от всей души пристроила Юрия Николаевича в традицию голуборозовскую – к Павлу Кузнецову, Борисову-Мусатову, раннему Уткину. Я искренне считала, да и считаю до сих пор, что он довольно стихийный продолжатель голуборозовской традиции. И полагала тогда это своим маленьким искусствоведческим открытием. Написала в зачине статьи, что есть такое искусство, которое всегда «за бортом», всегда вне всего. И есть художники, которые делают историю искусства, но очень негромко, почти незаметно, потому что они делают ее исключительно на пластическом уровне. Хорошо помню, как он ждал эту статью. Электронных коммуникаций тогда не было, и я с отпечатанной рукописью пришла к нему домой. Он начал читать – и выражение лица у него стало прямо как у обиженного ребенка. Я спрашиваю: «В чем дело, что не так?» Он говорит: «При чем здесь „Голубая Роза“? Я сам по себе, не имею к ним никакого отношения». Словом, он ужасно обиделся, расстроился, нам с Ольгой Максаковой пришлось его утешать. Я ему объясняла, что нет ничего дурного в этом сравнении и ничего дурного в этой традиции – наоборот, она прекрасная, редкостная, и воспринимается сейчас как новое пластическое открытие. Вдвоем нам с трудом удалось его утешить, он стал читать дальше, где было уже только про него, где был анализ его конкретных произведений, – и тут он немного успокоился. На всю жизнь запомнила ту его растерянность. Он же добрый был человек и эмоционально очень открытый, непосредственный. Мы его с Олей все же убедили, что быть причисленным именно к этой традиции – достойно его. И статья была опубликована в изначальном виде, он не изменил ни одной буквы.

Как-то Юрий Николаевич попросил меня написать статью. И я ее написала. А искусствоведы же не могут не систематизировать и не «пристроить» художника в какую-нибудь традицию. Поэтому я от всей души пристроила Юрия Николаевича в традицию голуборозовскую – к Павлу Кузнецову, Борисову-Мусатову, раннему Уткину. Я искренне считала, да и считаю до сих пор, что он довольно стихийный продолжатель голуборозовской традиции. И полагала тогда это своим маленьким искусствоведческим открытием. Написала в зачине статьи, что есть такое искусство, которое всегда «за бортом», всегда вне всего. И есть художники, которые делают историю искусства, но очень негромко, почти незаметно, потому что они делают ее исключительно на пластическом уровне.