Словом, с Колей они в конце концов пришли к полному взаимному ладу, пусть даже причастность сына к миру искусств ограничивалась полузабытой мелодией для флейты. Да и Всеволод Максаков, сын Ольги Арсеньевны, который, по его собственному признанию, всегда скептически относился и к искусству, и к профессии художника, во всем остальном, что не касалось впрямую служенья муз, был человеком надежным и отзывчивым.

Роль патриарха в дружном, хотя и топографически разрозненном семействе Юрию Николаевичу наверняка внутренне импонировала. Вот и проблема с мастерской благополучно разрешилась все-таки, и новые идеи насчет живописи не иссякли, пусть даже драматически сузилось поле для их применения. Некоторый маневр в отношении дальнейшей работы у него оставался – но сказывалось, по словам Ольги Максаковой, уныние, которое на художника время от времени теперь нападало. Уныние это не переходило, впрочем, в депрессию и периодически преодолевалось – как правило, в тех случаях, когда возникали какие-нибудь очередные повороты, связанные с созданием живописи или ее востребованностью во внешнем мире.

Вот что говорит о том периоде художница Татьяна Петрова, о которой уже шла речь в нашей книге:

Когда я приезжала, чаще всего незапланированно, всегда у него был идеальный порядок в мастерской и в голове. Он был счастлив в мастерской. Все на местах, работы на стеллажах и в папках. Для меня это было непостижимо. Такие лихие, казалось, спонтанные работы – и такой аскетизм и порядок. Только теперь, может, чуть лучше понимаю: он экономил силы и готовился к работе, жил ею. Потом отставлял – и все, готово. И повисает пауза, как у музыканта перед аплодисментами.

Когда я приезжала, чаще всего незапланированно, всегда у него был идеальный порядок в мастерской и в голове. Он был счастлив в мастерской. Все на местах, работы на стеллажах и в папках. Для меня это было непостижимо. Такие лихие, казалось, спонтанные работы – и такой аскетизм и порядок. Только теперь, может, чуть лучше понимаю: он экономил силы и готовился к работе, жил ею. Потом отставлял – и все, готово. И повисает пауза, как у музыканта перед аплодисментами.

К тому же времени относится и воспоминание Людмилы Михайловны Денисовой, руководительницы художественного отдела музея «Новый Иерусалим»:

Я ему намекала несколько раз, что хотелось бы для музея получить еще какие-то из его работ, а то маловато их пока. Хотя было понятно, что покупать мы сейчас не можем. И вот Юрий Николаевич решил подарить две работы – при том, что примерно за год до того он уже подарил нам «Портрет Евгения Кравченко». Теперь шла речь о двух холстах на тему Ниды, написанных в 2007‐м. И я приехала к нему с визитом в 2009 году – домой и в мастерскую. Та наша встреча оказалась последней. Он уже был совершенно больной, но если дело касалось искусства, у него происходило преодоление себя, буквально физическое. И когда он появлялся в мастерской, наступало какое-то преображение. Пока мы были в квартире, он выглядел чуть ли не беспомощным. Помню, Ольга ему звонила, давала указания, чем меня накормить. И к мастерской от автобусной остановки он шел с трудом. А там, внутри, был очень воодушевлен, много всего показывал – и из нового, и из старого. Юрий Николаевич тогда мне говорил, что не может, не представляет своего существования без всего этого.